НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 182 Вспоминая последний свой приезд, Кондрат невольно снова услышал её охи, вздохи и жалобы, в которых всегда перемешивались и досада, и материнская боль, и любовь к сыновьям. Тогда Евдокия всё сокрушалась, что сынкам её, видно, совсем не повезло. Один нашёл себе городскую, а другой и вовсе женился на барыньке, от которой ни слуху ни духу. — А ведь могла и написать нам письмецо, — говорила тогда Евдокия. — Только что с неё взять? Барыня, она и есть барыня. Кондрат тогда ничего не стал говорить матери про Ольгу. Да и что тут скажешь, если о некоторых вещах не то что вслух го…
енее понятную. Полина уже не могла стоять спокойно. Едва только Кондрат ступил на землю, она бросилась к нему и повисла у старшего брата на шее, смеясь и тараторя что-то своё, радостное, неразборчивое. — Это сестрица, — сказал Кондрат, оборачиваясь к жене, объясняя ей степень родства. — А вон и родители. Петя, ещё не совсем проснувшийся, хмурился. От дороги, от жары, от нового места он и без того был не в духе, а увидев незнакомых людей, и вовсе сморщился и заплакал. — Давай-ка мне его сюда, — сразу сказал Кондрат и подхватил мальчонку на руки. — Пойдём. — Милости просим, — дрогнувшим голосом…
лая показывать этого. — Молоток вон там, у отца в углу, — кивнула она, стараясь сгладить своё волнение. Кондрат пошёл за инструментом. Фрол уже готовил доски. — Сейчас я залезу наверх, а ты мне их подавай, — говорил он. Работа пошла своим чередом. Полина уже совсем подружилась и с племянником, и с Лёлей. Лёля оказалась весёлой, ласковой, без городской заносчивости, какой Евдокия втайне побаивалась. Она с охотой мыла посуду, подступала к печи, ставила кашу, помогала, чем могла. На многое Евдокия от неё и не рассчитывала. Видела, какие у Лёльки белые руки — тонкие, не знавшие ни земли, ни тяжёл…
быть, именно потому этой ночью между ними уже не стояло зародившейся тени. Оставалась боль. Оставалось тяжёлое знание. Но поверх всего этого снова жила любовь — тихая, взрослая, выстраданная, такая, которую уже не может разрушить даже правда о прошлом. ** В один из дней в Верхнем Логе в избе Мироновых было жарко. Несмотря на летнюю жару и нещадно палящее солнце, Евдокия всё равно топила печь. Иначе горячего обеда не сваришь, а нынче ждали гостей — Кондрата с семьёй. Потому с утра в доме всё шло ходом: в чугуне булькало, на столе громоздились миски, пахло тестом, жаром, варёной картошкой и тем…
вался назад. И всякий раз, как только взгляд его падал на Лёлю, в нём поднималось тихое, тёплое чувство. Она сидела усталая, с ребёнком на руках, в лёгком платье в цветочек, запылённая дорогой, с чуть растрепавшейся причёской, и всё равно оставалась красивой. В ней было что-то особенно трогательное, беззащитное и вместе с тем стойкое. Кондрат опять едва заметно улыбнулся, уже заранее представляя, как мать станет разглядывать свою сноху — придирчиво, с опаской, не упуская ни одной мелочи. Он слишком хорошо знал Евдокию. Знал, как она умеет сначала нахмуриться, насторожиться, а потом уже, если…