Николай навестил Асю в роддоме: запах молока и рабочая гордость

Николай толкнул белую дверь больничной палаты и сразу учуял этот особый запах — молоко, стерильность, новая жизнь. Ася сидела на кровати у окна, которое смотрело в январское небо, и кормила. Волосы собраны наспех, халатик больничный, линялый — а всё равно красивая. Всегда была красивая, его Ася. Даже вот так, после родов, усталая, с синяками под глазами.

Он потоптался у порога. Не знал, как войти — всегда терялся в больницах, среди этой белизны и тишины, которая давит.

— Ну чего встал, — она улыбнулась, не поднимая глаз. — Заходи уже.

— Как вы тут?

— Живём.

Он подошёл, наклонился над женой, заглянул — малышка сосала жадно, с усердием, с каким-то деловым сопением.

— Во даёт, — Николай расплылся. — Хватает как! Это хорошо, это правильно. Значит, практичная будет. В нашу породу.

— В какую ещё породу, — Ася фыркнула.

— В рабочую. У нас в семье фифы не водятся и не приживаются. Отец всегда говорил — кто жизнь всерьёз берёт, тот и за стол садится первым.

Он работал на оборонном заводе — как отец до него, как дядька Семён, как брат Витька. Рабочая косточка, рабочая кровь, рабочие руки с въевшейся под ногти железной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Гордился этим. По-настоящему гордился, без позы.

— Тихо ты, — шикнула вдруг Ася и кивнула куда-то в сторону. — Дочку разбудишь.

Николай обернулся.

У стены стояла кроватка-кювет — такая больничная, на колёсиках, похожая на лоток. В кювете лежал младенец. Крепкий, курносый, со сжатыми у подбородка кулачками и таким серьёзным, сосредоточенным выражением спящего лица, словно он и во сне обдумывал какое-то важное дело.

Николай постоял над ним. Умилился. Потом обернулся к жене.

— Ась… а тогда кого ты кормишь?

Пауза.

Ася посмотрела на мужа — и вдруг прыснула. Тихо, зажав рот ладонью, чтоб не расплескать смех по палате. Потом сразу же собрала лицо в строгость — но глаза смеялись, и ямочки на щеках выдавали её с головой.

— Как это кто? Твоя дочь, между прочим. Копия твоей мамочки — те же губки, та же складочка. Приглядись.

— Ась. — Он снова посмотрел в кювет, потом на жену. — Там мальчик лежит.

— Ну и что.

— Как — что? — Николай почувствовал, что начинает путаться. — У нас же дочь должна быть. Нам сказали — дочь.

— Дочь и есть. Вот она, у меня на руках.

— А там?

Ася посмотрела на него. И в глазах её появилось что-то такое — тёплое и одновременно осторожное, — что у Николая сразу неприятно ёкнуло где-то под рёбрами. Он это чувство знал. Оно всегда появлялось, когда что-то шло не так.

— Это Ванечка, — сказала она тихо. — Мы его тут подкармливаем. Третий день уже. Всё по очереди — у кого молоко есть.

— Какой Ванечка? — Николай не понял. — Чей?

— Ничей.

Она сказала это так просто, так буднично, что он не сразу сообразил, что это значит. Переспросил. Она вздохнула и объяснила — негромко, ровно, только пальцы чуть крепче прижали малыша к себе.

Студентка. Третий курс. Общежитие университетское, на Герцена. Родила ночью, одна, в комнате, пока соседки были на каникулах. Родила — и выбросила. В мусоропровод. Нашли под утро — живого, в свёртке из куртки, орущего на весь подвал. Крещенская ночь, мороз двенадцать градусов.

Выжил.

— Как — выбросила, — сказал Николай. Не спросил — сказал, потому что спрашивать было невозможно, слова не шли. — Как это — ребёнка — в… Продолжение👇