БЛИНЫ Масленица.
Масленица. В доме Ивана Ивановича пахнет маслом, икрой и горячим тестом. На столе, покрытом чистой скатертью, возвышается целая гора блинов — румяных, тонких, ноздреватых, с поджаренными краями. Рядом стоят сметана, масло, икра, сёмга и графин с водкой.
Иван Иванович сидит во главе стола, развязав жилет и несколько откинувшись на спинку стула. Лицо его сияет.
— Ну, матушка, подавай! — говорит он жене. — Только горячих… чтобы прямо со сковороды!
Подают. Первый блин он ест медленно, с достоинством, намазывает маслом, кладёт ложку икры, сворачивает трубочкой и отправляет в рот. Глаза его щурятся от удовольствия.
— Вот это блин! — произносит он. — Настоящий, русский! Не то что ваши… петербургские оладьи.
Второй блин идёт уже со сметаной. Третий — с сёмгой. Четвёртый — опять с икрой, но уже побольше. Аппетит разгорается. Водка наливается и выпивается.
— Эх! — вздыхает Иван Иванович. — В блине есть что-то широкое… национальное. Съешь — и чувствуешь, как в тебя входит что-то родное, простое… разгульное!
Он ест уже без счёта. Блины исчезают один за другим. Щёки краснеют, лоб покрывается испариной. Жилетка расстёгнута полностью.
— Ещё! — говорит он, хотя в голосе его появляется тяжесть.
Жена тревожно смотрит:
— Может, довольно?
— Ничего! Блины — не пирожки. От них вреда нет.
Пятый десяток идёт уже без рассуждений о народности. Иван Иванович тяжело дышит. Он пытается шутить, но шутки выходят натянутыми. Стол кажется уже не праздничным, а грозным.
— Однако… — бормочет он, — надо знать меру… Всё-таки…
Но рука по привычке тянется к очередному блину. Он машинально макает его в сметану, кладёт сверху икру и ест.
Проходит ещё четверть часа.
Иван Иванович откидывается на спинку стула и молчит. Лицо его бледнеет. Праздничное выражение исчезает.
— Что, батюшка? — спрашивает жена.
— Ничего… так… тяжеловато что-то…
Он встаёт, делает несколько шагов по комнате, останавливается, держась за живот.
— Всё-таки… — произносит он уже без прежней уверенности, — всё-таки надо знать меру… Даже в блинах.
Праздничный дух улетучился. На столе ещё лежит несколько румяных блинов, но смотреть на них уже никто не может.
Через час Иван Иванович лежит на диване, укрытый пледом. Он страдает, ворчит и даёт себе твёрдое слово впредь быть умеренным.
— Никогда больше… — шепчет он. — Ни за что…
Но за окном ещё слышны масленичные крики, пахнет горячим тестом, и в кухне снова шипит сковорода.
Антон Павлович Чехов «Блины» (1886)