Подросток мечтала, чтобы мачеха исчезла. Но именно эта «чужая женщина» пошла на операцию, чтобы спасти её. И когда девочка очнулась...
Двенадцатилетняя Таисия толкнула калитку, даже не взглянув на кованую табличку «Улица Маячная, дом 7». Уроки в художественной школе отменили из-за карантина, и она возвращалась в неурочный час по хрустящей апрельской наледи. Старый дом встретил её запахом угольного дыма и аптечной ромашки. Снимая в сенях растоптанные ботинки, девочка услышала, как на кухне льются голоса — тревожные, приглушённые, будто накрытые ватным одеялом.
Отец, Максим Леонидович, сидел спиной к двери, ссутулив широкие плечи. Его ладони, вечно пахнувшие столярным клеем и лаком, нервно теребили край клетчатой скатерти. Напротив сидела Лидия Михайловна — мачеха Таси. Она перебирала сушёные травы на расстеленной газете, но пальцы её подрагивали.
— Максим, я устала бороться, — тихо, но отчётливо произнесла Лидия. — Она смотрит сквозь меня, будто я пустое место. Третий год пошёл.
— Лида, ну ты же взрослый человек. А она — подросток, у неё переходный возраст наложился на потерю матери, — голос отца звучал глухо, словно из бочки. — Я понимаю, тебе тяжело.
— Тяжело? — женщина горько усмехнулась. — Максим, она мои вещи портит, рисунки мои — помнишь, я тебе показывала акварели, которые на пленэре писала? — она их углём перечеркнула. А вчера я слышала, как Таисия говорила по телефону своей подружке: «Эта Лидка-Полынь меня бесит, хоть бы она провалилась куда-нибудь со своими травами».
Тася замерла. Сердце стучало где-то в горле. Лидка-Полынь — так она прозвала мачеху за её привычку заваривать пахучие сборы. Но чтобы отец слышал…
— Я думаю, — Максим Леонидович помолчал, и тишина эта показалась девочке оглушительной, — что, возможно, Тасе стоит пожить у бабушки в Затонье. Хотя бы до конца учебного года. Сменит обстановку, успокоится. И ты отдохнёшь.
— В Затонье? Это же глухомань, туда даже автобус не ходит. И бабушка Вера еле ходит. Ты хочешь сплавить дочь, Максим?
Таисия зажала рот ладонью. Отец хотел отослать её прочь. Не мачеха, а именно он — её собственный, родной папа, который когда-то носил её на плечах в маячную башню и учил различать созвездия. Теперь он предлагал избавиться от неё, как от надоевшего щенка.
— Я не сплавить хочу, — вздохнул отец. — Просто… так будет лучше для всех. Тася неуправляема. Может, разлука нас чему-то научит.
Дальше девочка не слушала. В ушах нарастал звенящий, тонкий звук — будто пела туго натянутая струна. Перед глазами поплыли радужные круги. Она попыталась отступить в сени, но ноги стали ватными, а половицы предательски скрипнули.
— Тася? — Лидия Михайловна резко обернулась, и её серые глаза расширились. — Таисия, ты давно здесь стоишь?
Девочка хотела ответить что-то резкое, злое, но мир накренился, потерял краски и рухнул в тишину.
Очнулась она в своей комнате, на старом диване, укрытая лоскутным одеялом. В камине потрескивали берёзовые поленья, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. На стуле рядом сидела Лидия Михайловна, и в пальцах её была зажата тонкая игла — она что-то вышивала на куске льняной ткани.
— Очнулась, — выдохнула женщина, откладывая вышивку. — Ты в обморок упала, Тася. Я фельдшера вызывала. Сказал — переутомление, нервное истощение. Ты вообще ешь что-нибудь? В школе-то чем кормят?
— Не ваше дело, — прошептала Таисия, отворачиваясь к стене. Ей хотелось кричать, топать ногами, но сил не было даже на злость.
Лидия Михайловна поправила сползшее одеяло и вышла из комнаты, тихо притворив дверь. Тася услышала, как мачеха говорит отцу:
— Спит пока. Не трогай её, Максим. И про Затонье — забудь. Я не позволю.
«Притворяется, — подумала Таисия. — Все они притворяются. И папа, и эта его Полынь. Никому я не нужна»....
Подросток мечтала, чтобы мачеха исчезла.
