15.04.2026 14:02
Батюшка этот был старец нрава крутого, но глаза имел лучистые, видящие человека насквозь, как рентген.
Батюшка этот был старец нрава крутого, но глаза имел лучистые, видящие человека насквозь, как рентген.
Выслушав сбивчивую, политую слезами исповедь Марфы о том, как «муж-лежебока семью рушит», а она «одна за всех бьется», он вдруг нахмурил кустистые брови.
— А ну-ка, — сказал он тихо, но так, что Марфа присела.
— Посмотри на меня.
Он взял её натруженную ладонь, повертел.
— Сильная рука. Властная. Ты, матушка, мужа своего сама в инвалиды записала. Ты зачем у него крест его мужской украла?
— Я?! — Марфа даже задохнулась от обиды.
— Да он же пальцем не пошевелит!
— А ты давала ему пошевелить? Или сразу вырывала?
— Отец Порфирий вздохнул, и в этом вздохе была вся скорбь о перевернутом мире.
— Ты, Марфа, гордыней своей его придавила.
«Я сама, я лучше, я быстрее».
Вот он и лег. Зачем ему вставать, если ты — и конь, и бык, и баба, и мужик?
Марфа молчала. Обида комом стояла в горле.
— Вот тебе епитимья, — строго произнес священник, глядя ей прямо в душу.
— С работы уволиться. Прямо завтра. Машинку швейную — в чехол.
Дома — не командовать.
— А жить на что? — прошептала Марфа, холодея.
— А это пусть муж думает.
— Так он же... ничего не сделает! Мы же с голоду помрем!
— А ты умри, но не делай за него.
Когда есть попросит — покажи пустой кошелек. И молчи. Молчи, Марфа, как рыба об лед. Ни упрека, ни взгляда косого.
Только любовь и тишина. Ступай.
Марфа вышла из храма, шатаясь, как пьяная. Ветер швырял в лицо сухие листья, но она не чувствовала холода.
Внутри неё рушилась империя. Сказать деятельной натуре «ничего не делай» — это все равно, что сказать сердцу «не стучи».
Но она сделала.
На следующий день она положила заявление на стол начальнику.
Пришла домой. Убрала машинку в шкаф. И села.
Геласий лежал. Телевизор бубнил что-то про глобальное потепление.
— Ты чего рано, Марфуша? — лениво спросил он, не поворачивая головы.
— Уволилась я, Геласий, — сказала она тихо.
— Да ты что? — муж даже приподнялся на локте, и диван скрипнул удивленно.
— А чего так?
— Спина не велит. Врачи запретили. Теперь, Геласинька, я домохозяйка.
Геласий поморгал белесыми ресницами, переваривая. Потом лицо его расплылось в блаженной улыбке.
— Ну и слава Богу! Отдохнешь, милая! Пирожков напечешь!
Он не понял. Он думал, что «домохозяйка» — это фея, которая теперь будет кружить вокруг него 24 часа в сутки, поднося яства.
Он не знал, что Марфа начала самый страшный эксперимент в их жизни — эксперимент «Великая Пустота».
Шел третий день.
Марфа сидела у окна с книжкой (которую не читала, потому что буквы прыгали). Руки её дергались.
Ей физически, до тошноты хотелось схватить тряпку, побежать на подработку, сделать хоть что-то!
Она видела, как заканчивается хлеб. Она знала, что в холодильнике остался последний кусок сыра, заветренный по краям.
Геласий был счастлив. Жена дома. Жена молчит. Не пилит. Не гонит. Тишь да гладь, да Божья благодать.
«Какой я везучий», — думал Геласий, переворачиваясь на другой бок.
Он еще не знал, что завтра наступит обед. А обед — это время истины.
И настал полдень четвертого дня. Это было время, когда желудок Геласия, привыкший к пунктуальности курантов, забил тревогу.
С дивана донеслось тяжелое кряхтение. Пружины, освобожденные от многолетнего гнета, жалобно тренькнули, словно прощаясь.
Геласий встал. В одних тапках, мягких, как его характер, он прошаркал на кухню, где, как он полагал, самобранка уже была накрыта.
— Марфуша, — прогудел он, зевая так, что челюсть хрустнула.
— А чего у нас... того? Обедать-то будем?
Марфа сидела на табурете, прямая, как жердь. Руки на коленях, взгляд — в окно, где осень хлестала ветки клена. Она молчала.
Геласий, чувствуя неладное, но гоня от себя дурные мысли, потянул ручку холодильника.
Выслушав сбивчивую, политую слезами исповедь Марфы о том, как «муж-лежебока семью рушит», а она «одна за всех бьется», он вдруг нахмурил кустистые брови.
— А ну-ка, — сказал он тихо, но так, что Марфа присела.
— Посмотри на меня.
Он взял её натруженную ладонь, повертел.
— Сильная рука. Властная. Ты, матушка, мужа своего сама в инвалиды записала. Ты зачем у него крест его мужской украла?
— Я?! — Марфа даже задохнулась от обиды.
— Да он же пальцем не пошевелит!
— А ты давала ему пошевелить? Или сразу вырывала?
— Отец Порфирий вздохнул, и в этом вздохе была вся скорбь о перевернутом мире.
— Ты, Марфа, гордыней своей его придавила.
«Я сама, я лучше, я быстрее».
Вот он и лег. Зачем ему вставать, если ты — и конь, и бык, и баба, и мужик?
Марфа молчала. Обида комом стояла в горле.
— Вот тебе епитимья, — строго произнес священник, глядя ей прямо в душу.
— С работы уволиться. Прямо завтра. Машинку швейную — в чехол.
Дома — не командовать.
— А жить на что? — прошептала Марфа, холодея.
— А это пусть муж думает.
— Так он же... ничего не сделает! Мы же с голоду помрем!
— А ты умри, но не делай за него.
Когда есть попросит — покажи пустой кошелек. И молчи. Молчи, Марфа, как рыба об лед. Ни упрека, ни взгляда косого.
Только любовь и тишина. Ступай.
Марфа вышла из храма, шатаясь, как пьяная. Ветер швырял в лицо сухие листья, но она не чувствовала холода.
Внутри неё рушилась империя. Сказать деятельной натуре «ничего не делай» — это все равно, что сказать сердцу «не стучи».
Но она сделала.
На следующий день она положила заявление на стол начальнику.
Пришла домой. Убрала машинку в шкаф. И села.
Геласий лежал. Телевизор бубнил что-то про глобальное потепление.
— Ты чего рано, Марфуша? — лениво спросил он, не поворачивая головы.
— Уволилась я, Геласий, — сказала она тихо.
— Да ты что? — муж даже приподнялся на локте, и диван скрипнул удивленно.
— А чего так?
— Спина не велит. Врачи запретили. Теперь, Геласинька, я домохозяйка.
Геласий поморгал белесыми ресницами, переваривая. Потом лицо его расплылось в блаженной улыбке.
— Ну и слава Богу! Отдохнешь, милая! Пирожков напечешь!
Он не понял. Он думал, что «домохозяйка» — это фея, которая теперь будет кружить вокруг него 24 часа в сутки, поднося яства.
Он не знал, что Марфа начала самый страшный эксперимент в их жизни — эксперимент «Великая Пустота».
Шел третий день.
Марфа сидела у окна с книжкой (которую не читала, потому что буквы прыгали). Руки её дергались.
Ей физически, до тошноты хотелось схватить тряпку, побежать на подработку, сделать хоть что-то!
Она видела, как заканчивается хлеб. Она знала, что в холодильнике остался последний кусок сыра, заветренный по краям.
Геласий был счастлив. Жена дома. Жена молчит. Не пилит. Не гонит. Тишь да гладь, да Божья благодать.
«Какой я везучий», — думал Геласий, переворачиваясь на другой бок.
Он еще не знал, что завтра наступит обед. А обед — это время истины.
И настал полдень четвертого дня. Это было время, когда желудок Геласия, привыкший к пунктуальности курантов, забил тревогу.
С дивана донеслось тяжелое кряхтение. Пружины, освобожденные от многолетнего гнета, жалобно тренькнули, словно прощаясь.
Геласий встал. В одних тапках, мягких, как его характер, он прошаркал на кухню, где, как он полагал, самобранка уже была накрыта.
— Марфуша, — прогудел он, зевая так, что челюсть хрустнула.
— А чего у нас... того? Обедать-то будем?
Марфа сидела на табурете, прямая, как жердь. Руки на коленях, взгляд — в окно, где осень хлестала ветки клена. Она молчала.
Геласий, чувствуя неладное, но гоня от себя дурные мысли, потянул ручку холодильника.