Вся деревня Яблоневка плевала ей вслед.

Вся деревня Яблоневка плевала ей вслед. Богатый мельник Парамон Еремеев поклялся уничтожить её. А она — беременная, без мужа, без венца — отказывалась сдаваться

Лето в тот год выдалось душным, с тягучими закатами цвета малинового киселя. Данила Зорин, широкоплечий бондарь с руками, пропахшими дубовой стружкой, заканчивал последний венец нового дома на краю Яблоневки. Изба выходила ладная, на высоком подклете, с резными наличниками — не изба, а терем, всем на загляденье. Строил Данила для своей суженой, тихой и светлой Таисии Луговой, которую в деревне чаще звали просто Таюшкой.

— К Успению обвенчаемся, Таюшка. Батюшка в Новограде уже и в книгу нас записал, — говорил Данила, блестя потным лбом, и забивал последний костыль в дверной косяк. — Свадьбу сыграем на всю округу. Пусть все видят, какая у бондаря невеста. Не жена, а голубица.

Таисия подошла неслышно, принесла в берестяном туеске холодного квасу, хлеба с солью и пучок лесной земляники. Данила принял туесок, а вместе с ним — на мгновение — её прохладные пальцы, и задержал в своей широкой ладони. Девушка залилась румянцем. Она и впрямь была как голубица — светловолосая, с прозрачными серыми глазами, в которых словно застыла лесная речка Светлая. Рядом с кряжистым Данилой они смотрелись до странности правильно, будто две половины одного целого: он — земля, она — вода.

Никто не сомневался в их счастье. Даже завистники молчали, потому что любовь Данилы и Таисии была такой чистой, что к ней боялись прикоснуться дурным словом. Все, кроме одного человека.

Парамон Еремеев, мельник на реке Светлой, давно положил глаз на Таисию. Был он мужик справный, при деньгах, держал две лавки в Новограде и одну на ярмарочной площади, торговал мукой и зерном, носил сапоги из тонкой кожи и кафтан с серебряными пуговицами. И вдовел уже третий год. В его понимании Таисия должна была с благодарностью принять его ухаживания, а вместо этого выбрала нищего бондаря с золотыми руками, но пустым кошельком. Такого оскорбления Парамон снести не мог.

На вечерках он не раз подходил к ней с нарочитой щедростью — совал пряники, цветные ленты, однажды даже серебряный гребень с бирюзой. Таисия отступала на шаг и тихо отвечала:

— Благодарствую, Парамон Савельич, только невместно мне подарки от чужого мужчины принимать. Я Даниле слово дала.

— Слово — не камень, об него споткнуться можно, — попробовал усмехнуться мельник. — А я бы тебя в шелка одел, в злате бы ты у меня ходила. Подумай, дура.

Таисия ничего не ответила, лишь опустила голову и ушла в тень ракит. А Парамон запомнил. И затаил злобу, которая в тот момент начала превращаться в нечто темное и бесповоротное.

Осень подкралась неожиданно, а с ней пришли и перемены. В Яблоневку из Новограда нагрянул урядник Никодим Крутов, мужчина с тяжелым, словно из сырой глины слепленным лицом и водянистыми глазами навыкате. Собрали сход у старостиной избы. Никодим долго читал бумагу, из которой следовало: по государеву указу надобно поставить в губернии две тысячи подвод для армейского обоза, идущего к южным границам, а с каждой волости взять людей в обозные работники на три года. Срок немалый, но всё же не четверть века. Мужики зароптали — уборочная только-только закончилась, как тут бросать хозяйство?

Данила стоял в толпе и чувствовал на себе липкий взгляд Парамона. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Урядник, сверившись с бумагой, назвал три имени: Фома-кузнец, Герасим-пастух и… Данила Зорин.

— За что меня-то? — вырвалось у бондаря. — Я не последний в деревне, но по какой очереди?
Продолжение