«Божественная комедия» Франка Касторфа: взгляд критика

#взглядкритика

На прошлой неделе в БДТ завершились гастроли Белградского драматического театра, но разговор о спектакле «Божественная комедия» Франка Касторфа продолжается.

Музыкальный критик Гюляра Садых-Заде подробно описывает художественную природу спектакля и те культурные пласты, из которых вырастает театральный мир Касторфа:

«Чтобы понять, как и из чего слеплен спектакль белградского театра с обманчивым названием «Божественная комедия», необходимо изучить литературные первоисточники; иначе сложно понять «что хотел сказать автор». Многослойный, полифоничный театральный язык режиссера своей визуальной и аудиальной насыщенностью поначалу повергает в оторопь; музыка звучит, не умолкая, задавая зрелищу особый драйв и интенсивность эмоционального переживания; безудержная фантазийность зрелища, клочковатость и разорванность нелинейного повествования (спектакль распадается на эпизоды, появление которых лишь косвенно следует фабуле дантовой поэмы) смущают неподготовленного зрителя.

Корни театральной вселенной Касторфа уходят глубоко в толщу карнавальной средневековой культуры — культуры гистрионов, шпильманов и жонглеров, выступающих на ярмарочных площадях средневековых городков. С другой стороны, мы видим последовательное обнажение приема — например, нарочитое из спектакля в спектакль использование видеокамеры, транслирующей происходящее на сцене и за сценой в режиме live, выводящей на всеобщее обозрение крупные планы, лица персонажей.

Истошный, на пределе физических возможностей, крик, в которым заходятся герои, выражает пароксизмы страсти, гнева, жестокости, остервенения, нервического восторга — этот прием явно наследует немецкому экспрессионизму, что возрос на тучных, усеянных мертвыми телами и омытых реками крови полях Первой мировой войны. <...>

Третий источник поэтики Касторфа — это берлинские кабаре «ревущих двадцатых» и в целом кабаретная культура. Вульгарность, возведенная в эстетический принцип, похваляющаяся своей наглой, не знающей удержу витальностью, яркой фактурой, броским, агрессивным макияжем. Издевательская, вызывающая манера сценического поведения; женские тела обтянуты полупрозрачными, блескучими, скользкими платьями из органзы, водружены на высокие шпильки — типичный пример объективации, прием, к которому Касторф прибегает постоянно. Женщины в его спектаклях рискованно ковыляют на шпильках, оступаясь, рискуя переломать лодыжки; кроваво-красные губы и накладные ресницы дополняют образ «ночных бабочек» — эфемерных и уязвимых».

Критик Алла Шендерова обращает внимание на работу с текстом и литературную основу спектакля:

«Мастер деконструкции, Касторф разъял поэму Данте на части и собрал заново — его Вергилием в царстве интерпретаций стал поэт Осип Мандельштам, чей «Разговор о Данте» (1933) он использует не только как филологический комментарий: текст Мандельштама стал смыслообразующей частью постановки.

Девять актеров Белградского драматического театра перевоплощаются в обитателей Ада, Рая и Чистилища и одновременно, не снимая черных и белых крыльев, дают литературный разбор дантовского текста. <...>

Если вы думаете, что сцена загромождена, как «загроможден» и сюжет, то ошибаетесь: он сложен, многослоен, постдраматичен, но очень красив — как стихи Данте, которые, по Мандельштаму, «немыслимо читать, не оборачивая их к современности».

Эти отклики продолжают разговор о спектакле после гастролей и помогают увидеть его объёмнее — как сложное высказывание, открытое разным прочтениям.

Фото – Стас Левшин