В Челябинском политехническом институте на первом курсе наша англичанка спрашивала всех, кроме меня и Андрея Батутова.

В Челябинском политехническом институте на первом курсе наша англичанка спрашивала всех, кроме меня и Андрея Батутова. Он тоже здорово знал английский, чему его научил отец, работавший много лет в Индии, где и поднаторел в языке британцев. Меня с Андреем спрашивали только в том случае, если больше никто из группы не мог ответить. Такая у нас была привилегия. За что я навсегда благодарен Алле Павловне и Байрону. Байрону ещё и за то, что, благодаря ему, я полюбил литературу, поэзию, понял и почувствовал вкус к ней. Это-то и сделало меня писателем. Теоретически – ещё тогда.

Когда и почему рождается в человеке художник

Впрочем, для того чтобы семя взошло, нужна благодатная почва. Ею для меня стала моя родная деревенька Моховое болото, находившаяся в Белебеевском районе Башкирской автономной советской социалистической республики (БАССР). Каждое лето я проводил там, пока дед с бабушкой не переехали в город, продав кому-то свой дом с хозяйственными постройками и огородом.

Там было раздольно и красиво. Деревня всей сотней изб тянулась вдоль глинистой дороги от нижнего своего конца к верхнему либо наоборот. Прямо перед бабушкиным домом (за дорогой) красовалась берёзовая роща, к которой по праву приложим оксюморон Николая Заболоцкого: «Берёзы в стройном беспорядке...» Вероятно, роща произросла сама: ветром нанесло семян – и они дали побеги. Иначе деревья расположились бы как по линейке, ведь сажают их именно так.

Роща славилась ягодами, грибами. Ребёнком я сам лакомился земляникой – мне разрешалось, как и всей детворе, самостоятельно передвигаться в пределах деревни. Никаких маньяков тогда не было, воры и грабители отбывали положенный им срок за решёткой (не то, что сегодня), поэтому опасаться не приходилось. До грибов я было ещё не дорос. А вот бабушка, выйдя проводить корову в стадо, возвращалась часто домой с полным фартучным подолом груздей или волнушек – и тут же засаливала их в деревянной кадушке, стоявшей в сенцах с грибами от предыдущих вылазок в лес.

Молодёжь вечерами устраивала в берёзовой роще вечёрки. Жгли костёр, катались на качелях из двух жердей с дощатой перегородкой между двумя прямёхонькими и очень высокими берёзами. С той стороны рощи в такие часы доносился смех, отдалённые голоса и пение. Но чаще пели соловьи. Вечер напролёт, а потом ещё и ночью. Преимущественно это было щёлканье и свист. Деревенские ребята умели подражать пернатым певцам – выводили соловьиные трели, высвистывая их из натянутой полоски тоненькой бересты, зажав её между губами и придерживая по краям пальцами. Не отличишь – где искусственный свист, а где естественный. До того искусные были свистуны!

Это всё ребята постарше. Они же играли в городки – в овраге по соседству с рощей. Любопытно было наблюдать за их ловкой игрой. Хоть и издалека. Близко не подпускали. Во-первых, ещё мал. А, во-вторых, могло нечаянно пришибить игральной палкой-дубиной.

Ещё правее располагался смешанный небольшой по размеру лесок. Там в тени деревьев пережидало дневной солнцепёк деревенское стадо.

Между леском и оврагом вклинивалось гороховое поле, уходящее в даль, расширяясь по сторонам.

Смешанный же лес произрастал с задней стороны деревни. К нему вели длинные и при этом широкие огороды (каждый по 30 соток), упиравшиеся в меленькую и узенькую речушку, пересыхающую летом до ручья. Надо полагать, её перегораживали вверху и внизу – и получалось два пруда, верхний и нижний.

Если подняться к верхнему пруду по дороге и пройти в том же направлении ещё пару километров, то вы окажетесь перед дремучим лесом, имевшим название Арбуляк. Там и сейчас водятся медведи, рыси, не говоря уже о диких кабанах и волках.

Я неслучайно описываю довольно-таки подробно окружающую природу. В таком многообразии, красоте и раздолье городскому мальчику с чуткой душой не могло не открыться чудо понимания прекрасного, было от чего ребёнку прийти в восторг и удивление. Так в человеке зарождается поэт, художник.