Не родись красивой 322: Марина встречает сына Петю

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 322 Петя повернул голову. На мгновение солнце легло ему на лицо, и Марина увидела его яснее.
И задохнулась.
В нём было что-то от неё.
Не всё — нет. Многое было Кондрата: прямота взгляда, упрямая складка у губ, тяжеловатая сосредоточенность. Но что-то было и её. Может быть, линия бровей. Может быть, этот внезапный поворот головы. Может быть, сама сила, с которой он сидел, держался, смотрел.
— Мой, — прошептала она. — Мой маленький…
Слово «маленький» было уже неверным. Он не был маленьким. Он вырос без неё. Вот в этом и была самая невыносимая мука.
Ребёнок, которого она носила под сердцем, прошёл десять лет жизни, не зная её голоса.
Петя вдруг улыбнулся.
Чуть-чуть. Не широко, не беспечно, а коротко, сдержанно — видно, что мальчик уже считает себя взрослым. Но Марина увидела эту улыбку, и мир перед ней поплыл.
Слёзы хлынули, силуэт ребенка превратился в светлое пятно.
— Нет, нет… — зашептала она, сердясь на себя. — Не сейчас… дай посмотреть… дай посмотреть…
Она вытирала глаза пальцами, рукавом, краем платка, но слёзы снова набегали. Ей не хватало воздуха. Грудь сжимало. Кашель поднимался откуда-то снизу, но она давила его, давила, до боли в горле, потому что боялась: закашляет — Петя услышит, обернётся, Кондрат сразу уведёт его.
А ей было мало.
Мало лица.
Мало рук.
Мало его живого присутствия.
Одиннадцать лет она шла к этой минуте, и минута оказалась слишком короткой. Невыносимо короткой.
Кондрат и Петя поднялись.
Марина вся напряглась.
«Нет… ещё… постойте…»
Петя что-то сказал отцу. Кондрат ответил. Они пошли по дорожке — не к ней, а мимо, дальше, к выходу из парка.
Когда мальчик проходил ближе, Марина словно перестала быть телом. Она стала одним взглядом. Хотела запомнить, как он ступает, как слегка наклоняет голову, как держит плечи, как идёт рядом с отцом — не цепляясь за него, а просто рядом, уверенный, что отец никуда не денется.
И вдруг Петя посмотрел в её сторону.
Всего на мгновение.
Не узнал.
Не мог узнать.
Скользнул глазами по худой женщине в платке, по чужой больной фигуре на скамейке — и отвернулся.
Марина не обиделась.
Наоборот, сердце её словно остановилось от счастья.
Он посмотрел на неё.
Его глаза — живые, Петины глаза — коснулись её лица.
Когда Кондрат с сыном скрылись за поворотом, Марина ещё некоторое время сидела неподвижно. Вся сила ушла. Она будто боялась пошевелиться и разрушить то, что только что произошло.
Потом встала.
Ноги плохо слушались, в груди саднило, голова кружилась, но она пошла. Не думая. Не решая. Просто пошла туда, куда ушли они.
На расстоянии.
Украдкой.
Как нищенка идёт за чужим праздником, зная, что её не позовут к столу, но всё равно не может отойти от освещённых окон.
Кондрат и Петя шли впереди. Петя что-то оживлённо рассказывал, махнул рукой, показывая куда-то в сторону. Кондрат слушал, иногда кивал. Отец и сын. Простая картина. Обычная воскресная прогулка.
Для Марины — целая жизнь, в которую ей не было входа.
Она шла за ними, прячась за деревьями, останавливаясь, когда они замедлялись, снова двигаясь, когда они уходили дальше. Несколько раз ей казалось, что Кондрат чувствует её. Один раз он будто повернул голову, но не до конца. Может быть, понял. Может быть, сделал вид, что не увидел.
Марина была благодарна ему  за это.
Петя наклонился, поднял с земли палку, провёл ею по лужице. Потом, вспомнив, что рядом отец, бросил палку и снова пошёл прямо. Марина тихо улыбнулась сквозь слёзы.
— Мальчишка, — прошептала она. — Всё равно мальчишка…
Когда они вышли из парка на улицу, Марина остановилась.
Дальше идти было нельзя.
Там начинался город, люди, дома, чужая жизнь. Если она пойдёт дальше, то может сорваться. Может окликнуть. Может испугать.
Она стояла у края аллеи, держась за ствол дерева, и смотрела, как Кондрат с Петей уходят.
Вот Петя повернулся к отцу.
Вот что-то спросил.
Вот Кондрат положил руку ему на плечо.
Вот они стали меньше.
Ещё меньше.
И наконец исчезли за углом.
Только