На втором курсе у нас вела дидактику Галина Фёдоровна.

На втором курсе у нас вела дидактику Галина Фёдоровна.

Наши неокрепшие юные души к тому времени уже, конечно, несколько закалились в жерлах первых семестров. Но даже для них это было слишком жестоким испытанием.

Прозвище “Гуфи” нисколько не соответствовало Галине Фёдоровне — и, возможно, было придумано нашими предшественниками, просто чтобы хоть как-то снизить уровень ужаса и фрустрации перед лицом его обладательницы.

Галине Фёдоровне было около шестидесяти, и выглядела она как канонический кандидат педагогических наук, а вела себя как достойная продолжательница дела Макаренко. В её мире мы все были нерадивыми дурачками и бывшими беспризорниками, и только она могла спасти нас от неприглядного будущего.

На первой же лекции она сказала мне: “Ну, читай вот тут, в методичке. Умеешь читать?”, и я, со своей пятёрочной зачёткой и шлейфом медалистки, никак не могла понять, чем такое заслужила.

С первого же семинара Галина Фёдоровна выгнала нас в читальный зал — заново учить материал, так как никто, по её мнению, не был достаточно готов.

Галина Фёдоровна никогда не кричала и, кажется, даже не повышала голос, но и никогда не была достаточно довольна, чтобы кого-то похвалить. Удачей считалось хотя бы не получить очередного замечания и резкой ремарки о уровне своего интеллектуального развития.

За весь семестр Галина Фёдоровна похвалила меня ровно один раз. Нам с подружкой дали творческое задание на тему личностно-ориентированного подхода, а той осенью я как раз встречалась с мальчиком-художником. Он сложил ватман напополам, на внешней стороне нарисовал детей в школьной форме, вырезал личики, а внутри изобразил их увлечения — футболист, музыкант, художник. Эту “открытку” мы и презентовали на паре: мол, на первый взгляд все ученики одинаковые, но стоит присмотреться, как — ватман открывался — оказывается, что все они уникальные личности! В аудитории повисла тишина, а Галина Фёдоровна спросила вдруг:
— Ну? А где аплодисменты?
С тем мальчиком мы расстались через пару месяцев, но он успел внести великий вклад в моё образование.

Ещё через много лет, когда я уже познакомилась с Мишей и периодически у него оставалась, я как-то сказала:
— Иди сюда!
А он вдруг спросил:
— У вас что-нибудь вела Галина Фёдоровна?
Из-за разницы в возрасте мы разминулись: Миша окончил пед в тот год, когда я поступила.
— Да, дидактику, — подтвердила я, чувствуя, как даже спустя семь лет, несмотря на августовскую прохладу покрываюсь от воспоминаний липким потом. — А почему ты об этом спросил?
— Ох, Галина Фёдоровна! Помню, нам нужно было сделать какой-то коллаж или что-то такое. И мы, взрослые мужики, ходили за ней с этими листочками, чтобы она поставила зачёт, а она швыряла их обратно и говорила: “Это не творчество! Это компиляция!”.
Он помолчал.
— А вспомнил, потому что она нам давала такое задание. Она рассказала, что Макаренко умел говорить фразу “Иди сюда” двадцатью разными способами. И мы как дураки сидели на паре и каждый должен был сказать это как-то по-другому. Иди сюда. Иди сюда… Иди сюда!!!

С моего второго курса прошло семнадцать лет. Миша давно уехал, я превратила его в литературу, родила ребёнка, развелась и не помню из дидактики ровным счётом ничего.

Но регулярно, когда я на все лады повторяю Вере: “Иди сюда… Иди сюда! Иди сюда!!!” я вспоминаю Галину Фёдоровну.

Как и завещал Макаренко, она смогла оставить в моей душе неизгладимый след.