В моем детстве в моей семье никто свободно грузинским языком не владел.

В моем детстве в моей семье никто свободно грузинским языком не владел. Что, почем, куда, когда — потихоньку справлялись, но не больше. Острой нужды в свободном владении у старшего поколения не было.
В принципе, похожая судьба ждала и меня.
В Тбилиси, где я родилась, было много и русских, и грузинских школ. Мы с сестрой учились в русской. Потом — в другой русской. Потом мы еще меняли школы и все они были русские.
Наш с сестрой отец был военный. А по законам Советского Союза дети военных имели право не учить «республиканский» язык. Мы не были кочевой семьёй, никогда никуда не переезжали, отец успешно преподавал высшую математику в военной академии. Наше право не учить грузинский было незыблемо.
В моем классе было очень много детей военных. Многие — полгода и уезжали. Приезжали новые. И на уроках грузинского они могли спокойно рисовать. И я пару лет рисовала тоже.
Потом меня стала настигать если не ущербность, то её маячивший на горизонте силуэт. И это стало напрягать. Плюс рисовала я очень плохо. Убеждаться в этом каждое занятие, видимо, тоже не хотелось.
И я решила учить язык великого Шота Руставели несмотря ни на что.
Учительница-грузинка с удивлением и гордостью, граничившей с жалостью, смотрела на мой беспощадный энтузиазм. Как я старалась и нагоняла своими силами по общей программе, а программа была дай бог.
Получалось не всегда. Что я там ковыряла — страшно вспомнить. Заучивала наизусть целые абзацы, заводила словари, записывала не выговариваемые предложения. Потом мучила грузинских друзей и соседей, чтоб перевели.
Надо отдать должное — никогда педагог не позволяла классу ни одной насмешки в адрес детей вроде меня.
Всех, кто неправильно хрипел и выдыхал согласные с гласными, рычал не в том падеже, учительница поддерживала и ставила в пример наше упорство всем Барамидзе, Долидзе и Мгалоблишвили, которые сидели на последней парте и пытались вместо Акакия Церетели втихаря играть в морской бой.
Меня она откровенно боготворила, и каждый мой выход к доске сопровождался пламенной тирадой о том, что, мол, посмотрите на Семилет! 12 минут она что-то говорит, неизвестно о чём и на каком грузинском. Произносит так, что мы тоже не уверены, что это грузинский, но это грузинский! Тем более, что вообще не понятно зачем ей это всё, они завтра могут переехать куда-нибудь в Никарагуа, если родина прикажет, и «куда ей потом этот витязь в тигровом».
Грузинская часть одноклассников сдержанно ухмылялась, но грозная бровь педагога и окрик «Бараташвили, я тебя сейчас вызову и посмотрю, как ты лучше Семилет тут рассказывать будешь 12 минут на родном языке!» усмиряли всех.
Был это класс, по-моему, четвертый. Задали нам однажды рассказ. Какой-то сложный, длинный. Про грузинскую муху. Его надо было изложить близко к тексту. В моем случае — опять наизусть.
Подробности не очень помню. Помню только лица одноклассников. Дальше — провал.
Муха на грузинском будет «бузи». Маленькое смешное слово. Как не запомнить!
А «бози» на грузинском — это женщина низкой социальной ответственности, только грубо. Неприличное слово, короче говоря.
Дети в Грузии, особенно мальчики, поголовно акселераты. И слова знают самые разные хоть на грузинском, хоть на русском, хоть на гватемальском, объяснять на пальцах не нужно.
И вот начинается урок. Учительница как всегда ласково смотрит на меня. Я свечусь неизвестными рунами изнутри. Учила весь вечер.
— Выходи, Семилет, выходи, моя девочка.
Девочка выходит.
Как звучал тот мой рассказ для всех детей союзных республик я не помню, видимо, просто непонятный бубнеж. Но для 8 человек коренного населения тот день, боюсь, навсегда останется в памяти.
«Был теплый летний день. Светило солнце, и плыли прекрасные белые облака. Зелёный кузнечик сидел на толстом стебле подсолнечника посреди ярко-желтого поля и жмурился от яркого света.
Но что это? С дальнего пригорка, полного ярких красных маков, взлетело что-то темное и понеслось в сторону поля.