— Она польстилась на мои миллионы, а сама даже ложку держать не умеет.

— Она польстилась на мои миллионы, а сама даже ложку держать не умеет. Погляди, как она ее стиснула — словно лопату в огороде. Господи, да в ее взгляде читается баланс моего счета вплоть до копейки, а манеры… манеры сироты из рабочей слободы!

— Тише ты, Арсений, она же услышит.

— Пусть слышит! Позор на весь ресторан. Тридцать два года живу на этом свете, перебрал половину светской столицы, а позволил тетушке сосватать мне провинциальную тихоню с бархатными глазами. «Она чиста душой, Арсюша, она из старинного, хоть и разорившегося рода, она оценит твою заботу!» Черта с два. Чиста душой… Ей просто осточертело донашивать шерстяные чулки, вот и весь ее старинный род.

Арсений Львович нервно поправил запонку из белого золота, скривив тонкие, холеные губы в брезгливой усмешке. Его собеседник и поверенный в финансовых делах, Илья, лишь покачал головой, неловко пряча глаза за хрустальным бокалом с минеральной водой.

За соседним столиком, на расстоянии пяти шагов от них, сидела Василиса. Она сидела идеально прямо, не касаясь спинкой кресла, но пальцы ее правой руки действительно неестественно сильно сжимали массивную серебряную ложку для бульона. Казалось, металл вот-вот согнется под этим яростным, одеревеневшим нажимом.

Василиса слышала каждое слово. Ресторан, оформленный в приглушенных тонах дорогого бархата и тяжелого темного дуба, обладал великолепной акустикой. Арсений говорил не шепотом — он говорил с той намеренной, слегка придушенной светской громкостью, которая призвана унизить жертву, оставаясь при этом в рамках формальных приличий. Он хотел, чтобы она знала свое место.

Она осторожно опустила ложку на край тарелки из тончайшего костяного фарфора. Звякнуло серебро. Звук показался ей раскатом грома.

— Что с вами, дорогая? — громко, с подчеркнутой заботой в голосе поинтересовался Арсений, повернувшись к ней вполоборота. — Суп остыл? Или вы не привыкли к консоме из дичи? Если блюдо кажется вам слишком сложным, мы можем попросить официанта принести обычной разварной картошки. Я слышал, в вашей губернии это основа рациона.

Официант, стоявший у сервировочного столика, едва заметно опустил глаза, пряча профессиональную мину невозмутимости. Илья поморщился:

— Арсений, перестань. Это переходит границы.

— Брось, Илюша. Правда должна быть высказана вслух до того, как священник наденет на нас венцы, а нотариус заверит брачный договор. Хотя… какой теперь договор? Я смотрю на нее и понимаю: за душой ни гроша, в голове пустота, в руках неуклюжесть. Зато аппетит к чужому богатству воистину грандиозный.

Василиса медленно подняла глаза. Они у нее были удивительного, почти прозрачного серого цвета — цвета осенней речной воды перед самым ледоставом. Ни слезинки, ни тени смущения или румянца стыда. Только невероятная, леденящая глубина.
Она промокнула губы льняной салфеткой, положила ее на стол слева от тарелки — строго по правилам, которым ее учила ныне покойная бабушка, — и заговорила. Голос ее звучал негромко, но обладал тем редким грудным тембром, который заставляет смолкнуть даже звон столовых приборов за соседними рядами столиков.

— Вы совершенно правы, Арсений Львович. Я действительно держу этот прибор не так, как предписывают современные руководства для нуворишей.

Арсений поперхнулся воздухом:
— Что вы сказали?