19.09.2026 08:04
📆 Еженедельная авторская колонка; ⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш» ⭐ Эксклюзив
📆 Еженедельная авторская колонка;
⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 61
После того как командир вернулся и мы немного пришли в себя, нас снова отправили на передовую, но на этот раз задача была другой: не оборона, не штурм, а наблюдение. Нас посменно, группами по четыре-пять человек, выдвигали в лесопосадку, которая тянулась вдоль поля и упиралась в подножие возвышенности, где стоял тот самый населённый пункт, который мы не могли взять уже несколько недель. Посадка была старая, с густым подлеском, и враг, по всей видимости, не считал нужным тратить на неё снаряды, потому что понимал: мы сидим там тихо, не стреляем, не корректируем, просто смотрим. Он не трогал нас, пока мы не высовывались. Стоило нам выйти на открытое пространство, как начинался ад. Мы это поняли в первый же день и больше не рисковали.
Наблюдение велось постоянно, меняясь каждые двенадцать часов. Утром, днём и вечером, как по расписанию, мотострелковые полки шли на штурм. Они выдвигались из лесополосы, которая была слева от нас, и пересекали открытое поле — примерно два с половиной, а то и три километра ровной, как стол, местности, которая простреливалась насквозь. Враг занимал высоту, окопался, врыл танки в землю, и каждый раз, когда наши цепи поднимались в атаку, по ним открывался плотный огонь из всего, что было. Мы слышали команды, крики, видели вспышки выстрелов, и всё это повторялось день за днём с удручающей регулярностью. Мы не могли помочь, потому что наша задача была наблюдать и докладывать, а не вступать в бой. Но даже если бы мы и захотели, у нас не было ни артиллерии, ни миномётов, только стрелковое оружие, которое против высоты было бесполезно.
Артиллерия наша по населённому пункту почти не работала. Командование объясняло это тем, что там могли оставаться мирные жители. Мы видели их через оптику: редкие фигуры, которые иногда появлялись на улицах, ходили за водой, что-то делали во дворах. Это связывало нам руки. Даже когда артиллерия всё же получала приказ нанести удар, точность оставляла желать лучшего. Снаряды ложились с перелётами и недолётами, иногда в чистое поле, иногда слишком близко к нашим наступающим порядкам. Мы видели, как разрывы поднимаются перед цепью, и как бойцы падают, скошенные своими же осколками. Это было хуже всего — понимать, что смерть приходит не только от врага, но и от собственной неорганизованности.
Недели шли, а ситуация не менялась. Мы менялись посменно, уезжали в тыл, отсыпались, приводили себя в порядок, возвращались обратно. Каждый раз, заступая на наблюдение, мы знали, что увидим то же самое: поле, высоту, серые фигуры наступающих, вспышки, дым, и снова поле. Кто-то из парней начал вести счёт штурмам, но быстро бросил, потому что цифры перевалили за десяток, а результата не было. Противник вёл себя рационально: он не тратил снаряды на посадку, где мы сидели, он просто ждал, когда мы выйдем на открытое пространство, и тогда уничтожал нас методично, без спешки. Мы были для него не угрозой, а мишенями, которые сами себя подставляют.
Я помню, как на второй неделе наш наблюдательный пункт посетил новый командир. Он не стал ничего говорить, просто сел с биноклем, посмотрел на поле, на высоту, потом на карту, и сказал: «Понятно». Больше он не произнёс ни слова, но по его лицу было видно, что он понимает всю бесперспективность лобовых атак. Он не мог изменить приказ, не мог повлиять на решение вышестоящих, но он хотя бы не делал вид, что всё идёт по плану. Это было хоть какое-то утешение.
В тылу мы старались не обсуждать эту тему. Каждый знал, что рано или поздно нас снова отправят туда, и что мы будем смотреть на то же самое, пока либо не кончатся люди, либо не изменится тактика. Мы чистили оружие, ели, спали, писали письма домой, но в глубине души каждый из нас нёс этот груз: мы видим, как гибнут наши, и не можем ничего сделать. Наверное, это самое тяжёлое на войне — быть наблюдателем собственного бессилия.
Два майора
⚡️ Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
⭐ Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 61
После того как командир вернулся и мы немного пришли в себя, нас снова отправили на передовую, но на этот раз задача была другой: не оборона, не штурм, а наблюдение. Нас посменно, группами по четыре-пять человек, выдвигали в лесопосадку, которая тянулась вдоль поля и упиралась в подножие возвышенности, где стоял тот самый населённый пункт, который мы не могли взять уже несколько недель. Посадка была старая, с густым подлеском, и враг, по всей видимости, не считал нужным тратить на неё снаряды, потому что понимал: мы сидим там тихо, не стреляем, не корректируем, просто смотрим. Он не трогал нас, пока мы не высовывались. Стоило нам выйти на открытое пространство, как начинался ад. Мы это поняли в первый же день и больше не рисковали.
Наблюдение велось постоянно, меняясь каждые двенадцать часов. Утром, днём и вечером, как по расписанию, мотострелковые полки шли на штурм. Они выдвигались из лесополосы, которая была слева от нас, и пересекали открытое поле — примерно два с половиной, а то и три километра ровной, как стол, местности, которая простреливалась насквозь. Враг занимал высоту, окопался, врыл танки в землю, и каждый раз, когда наши цепи поднимались в атаку, по ним открывался плотный огонь из всего, что было. Мы слышали команды, крики, видели вспышки выстрелов, и всё это повторялось день за днём с удручающей регулярностью. Мы не могли помочь, потому что наша задача была наблюдать и докладывать, а не вступать в бой. Но даже если бы мы и захотели, у нас не было ни артиллерии, ни миномётов, только стрелковое оружие, которое против высоты было бесполезно.
Артиллерия наша по населённому пункту почти не работала. Командование объясняло это тем, что там могли оставаться мирные жители. Мы видели их через оптику: редкие фигуры, которые иногда появлялись на улицах, ходили за водой, что-то делали во дворах. Это связывало нам руки. Даже когда артиллерия всё же получала приказ нанести удар, точность оставляла желать лучшего. Снаряды ложились с перелётами и недолётами, иногда в чистое поле, иногда слишком близко к нашим наступающим порядкам. Мы видели, как разрывы поднимаются перед цепью, и как бойцы падают, скошенные своими же осколками. Это было хуже всего — понимать, что смерть приходит не только от врага, но и от собственной неорганизованности.
Недели шли, а ситуация не менялась. Мы менялись посменно, уезжали в тыл, отсыпались, приводили себя в порядок, возвращались обратно. Каждый раз, заступая на наблюдение, мы знали, что увидим то же самое: поле, высоту, серые фигуры наступающих, вспышки, дым, и снова поле. Кто-то из парней начал вести счёт штурмам, но быстро бросил, потому что цифры перевалили за десяток, а результата не было. Противник вёл себя рационально: он не тратил снаряды на посадку, где мы сидели, он просто ждал, когда мы выйдем на открытое пространство, и тогда уничтожал нас методично, без спешки. Мы были для него не угрозой, а мишенями, которые сами себя подставляют.
Я помню, как на второй неделе наш наблюдательный пункт посетил новый командир. Он не стал ничего говорить, просто сел с биноклем, посмотрел на поле, на высоту, потом на карту, и сказал: «Понятно». Больше он не произнёс ни слова, но по его лицу было видно, что он понимает всю бесперспективность лобовых атак. Он не мог изменить приказ, не мог повлиять на решение вышестоящих, но он хотя бы не делал вид, что всё идёт по плану. Это было хоть какое-то утешение.
В тылу мы старались не обсуждать эту тему. Каждый знал, что рано или поздно нас снова отправят туда, и что мы будем смотреть на то же самое, пока либо не кончатся люди, либо не изменится тактика. Мы чистили оружие, ели, спали, писали письма домой, но в глубине души каждый из нас нёс этот груз: мы видим, как гибнут наши, и не можем ничего сделать. Наверное, это самое тяжёлое на войне — быть наблюдателем собственного бессилия.
Два майора