04.03.2026 14:24
Хочу поговорить с вами об одном деле, однако в нем мне интересен не столько сам преступник, сколько то, как с ним работала система расследования.
Хочу поговорить с вами об одном деле, однако в нем мне интересен не столько сам преступник, сколько то, как с ним работала система расследования.
Речь пойдет об Эрвине Хагедорне, который в 1969 году убил нескольких мальчиков. Для ГДР эти преступления на тот момент стали беспрецедентными. Но меня в этой истории скорее поражает то, каким образом проводился следственный эксперимент. Реконструкцию событий осуществляли с участием детей следователей, исполнявших роли жертв. Процесс фиксировала съёмочная группа, документировались допросы, детально воспроизводились эпизоды.
С позиции сегодняшней криминалистики и, что важнее, детской психологии это выглядит крайне дискуссионно. Взрослый человек едва ли способен убедительно реконструировать поведение жертвы. Но привлекать к подобным экспериментам реальных детей, тем более детей сотрудников, — это уже вопрос не методики, а границ профессиональной этики и понимания психической травмы.
На этом фоне особенно контрастно выглядит поведение самого Хагедорна. Он демонстрировал исключительную готовность к сотрудничеству, подробно, последовательно, без выраженных эмоциональных реакций рассказывал о своих действиях.
Если вам будет интересно, можем отдельно поговорить о том, как менялась культура следственных экспериментов и почему подобное сегодня практически невозможно!
Речь пойдет об Эрвине Хагедорне, который в 1969 году убил нескольких мальчиков. Для ГДР эти преступления на тот момент стали беспрецедентными. Но меня в этой истории скорее поражает то, каким образом проводился следственный эксперимент. Реконструкцию событий осуществляли с участием детей следователей, исполнявших роли жертв. Процесс фиксировала съёмочная группа, документировались допросы, детально воспроизводились эпизоды.
С позиции сегодняшней криминалистики и, что важнее, детской психологии это выглядит крайне дискуссионно. Взрослый человек едва ли способен убедительно реконструировать поведение жертвы. Но привлекать к подобным экспериментам реальных детей, тем более детей сотрудников, — это уже вопрос не методики, а границ профессиональной этики и понимания психической травмы.
На этом фоне особенно контрастно выглядит поведение самого Хагедорна. Он демонстрировал исключительную готовность к сотрудничеству, подробно, последовательно, без выраженных эмоциональных реакций рассказывал о своих действиях.
Если вам будет интересно, можем отдельно поговорить о том, как менялась культура следственных экспериментов и почему подобное сегодня практически невозможно!