01.09.2026 12:01
Недавно одна моя собеседница вспомнила в разговоре про академика Бориса Раушенбаха, одного из основоположников советской космонавтики, в феврале 1988-…
Недавно одна моя собеседница вспомнила в разговоре про академика Бориса Раушенбаха, одного из основоположников советской космонавтики, в феврале 1988-го выступившего на международной богословской конференции в Ленинграде с докладом «Богословие иконы» и немало поспособствовавшего решению отмечать Тысячелетие Крещения Руси в атеистическом СССР на государственном уровне.
Решая проблему визуального наблюдения и последующей интерпретации того, что происходит в космосе при стыковке корабля с другим объектом, он понял, что законов прямой перспективы, обычно применяемых художниками, либо законов фотоизображения для решения этой задачи не хватает. Картинка с обычной перспективой исходит из возможностей зрения, но совершенно не дает ключей к общему осмыслению этой информации. В поиске путей решения проблемы помогла... обратная перспектива классической иконы. В прямой перспективе все линии сходятся в точке на горизонте, а в перспективе обратной точка схождения — сам человек. Так икона включает человека в диалог: не только он общается с иконой, но и она — в обратной перспективе — как бы смотрит на человека, общается с ним.
На этом примере очень хорошо видно отличие иконы от картины, а искусства от религии и тех миров, которые она нам открывает. При нашем общении с картиной или другим произведением искусства тоже происходит диалог, но здесь мы в каком-то смысле становимся актерами, то есть погружаемся в придуманный художником мир, а то и становимся его сотворцами. Вот читаю «Трех мушкетеров» и выбираю себе героя, прохожу его путь, живу радостями и горестями, придуманными писателем, то есть общаюсь с придуманной реальностью. А когда на меня смотрит икона, она, как определял Алексей Федорович Лосев, указывает на иную реальность и одновременно является ее частью. Но эта реальность для верующих людей — не мнимая, а подлинная. Она объемлет человека со всей его жизнью и смотрит в него.
В диалоге с этой реальностью человек вынужден своей нынешней жизнью со всеми ее сложностями, горестями и радостями ответить на главный вопрос.
Ты должен знать, как отозваться на пилатовское «Что есть истина?». И отозваться всерьез, а не играючи, как Булгаков в «Мастере и Маргарите», мол, «истина прежде всего в том, что у тебя болит голова…» В искусстве мы два часа смотрим фильм, потом экран гаснет, загорается свет, и мы из ненастоящего возвращаемся в настоящее.
А когда ты читаешь, например, великую богословскую книгу и вдруг ребенок говорит: «Папа, я хочу с тобой поговорить», разве ты скажешь: «Отстань, я читаю спасительную книгу»? Или все-таки отложишь свои «великие духовные искания» и уделишь время ребенку как христианин и отец? Это и есть обратная перспектива: она упирается в твою жизнь.
💬 Владимир Легойда https://max.ru/vladimirlegoyda
📸 Соня Лебедева
Это — колонка главного редактора из журнала «Фома» № 09 (281) сентябрь 2026
Решая проблему визуального наблюдения и последующей интерпретации того, что происходит в космосе при стыковке корабля с другим объектом, он понял, что законов прямой перспективы, обычно применяемых художниками, либо законов фотоизображения для решения этой задачи не хватает. Картинка с обычной перспективой исходит из возможностей зрения, но совершенно не дает ключей к общему осмыслению этой информации. В поиске путей решения проблемы помогла... обратная перспектива классической иконы. В прямой перспективе все линии сходятся в точке на горизонте, а в перспективе обратной точка схождения — сам человек. Так икона включает человека в диалог: не только он общается с иконой, но и она — в обратной перспективе — как бы смотрит на человека, общается с ним.
На этом примере очень хорошо видно отличие иконы от картины, а искусства от религии и тех миров, которые она нам открывает. При нашем общении с картиной или другим произведением искусства тоже происходит диалог, но здесь мы в каком-то смысле становимся актерами, то есть погружаемся в придуманный художником мир, а то и становимся его сотворцами. Вот читаю «Трех мушкетеров» и выбираю себе героя, прохожу его путь, живу радостями и горестями, придуманными писателем, то есть общаюсь с придуманной реальностью. А когда на меня смотрит икона, она, как определял Алексей Федорович Лосев, указывает на иную реальность и одновременно является ее частью. Но эта реальность для верующих людей — не мнимая, а подлинная. Она объемлет человека со всей его жизнью и смотрит в него.
В диалоге с этой реальностью человек вынужден своей нынешней жизнью со всеми ее сложностями, горестями и радостями ответить на главный вопрос.
Ты должен знать, как отозваться на пилатовское «Что есть истина?». И отозваться всерьез, а не играючи, как Булгаков в «Мастере и Маргарите», мол, «истина прежде всего в том, что у тебя болит голова…» В искусстве мы два часа смотрим фильм, потом экран гаснет, загорается свет, и мы из ненастоящего возвращаемся в настоящее.
А когда ты читаешь, например, великую богословскую книгу и вдруг ребенок говорит: «Папа, я хочу с тобой поговорить», разве ты скажешь: «Отстань, я читаю спасительную книгу»? Или все-таки отложишь свои «великие духовные искания» и уделишь время ребенку как христианин и отец? Это и есть обратная перспектива: она упирается в твою жизнь.
💬 Владимир Легойда https://max.ru/vladimirlegoyda
📸 Соня Лебедева
Это — колонка главного редактора из журнала «Фома» № 09 (281) сентябрь 2026