О самом продолжительном диалоге скандального поэта — Петр Пашков, кандидат теологии, доцент ПСТГУ: Иосиф Бродский говорил, что предпочитает «чистую ра…

О самом продолжительном диалоге скандального поэта — Петр Пашков, кандидат теологии, доцент ПСТГУ:

Иосиф Бродский говорил, что предпочитает «чистую радость Рождества» — пасхальному «пафосу слезы», поскольку «в Пасхе главная идея — слеза, радость через страдание». Тем более значимы немногочисленные и менее памятные большинству читателей обращения Бродского к теме распятия Христа (непосредственно о воскресении он говорить избегает).

В «Натюрморте» Бродский проводит читателя через постепенный распад мира вокруг умирающего человека (в конце остается только «коричневый цвет // вещи, чей контур стерт»). Смерть у Бродского всегда изображается как пустота, как устранение всех вещей, крушение языка и формы.

Однако, когда мы вслед за поэтом подходим к порогу небытия, неожиданно возникает библейский сюжет: разговор Пресвятой Богородицы с распятым на кресте Сыном. Бродский вкладывает в уста Спасителя такие слова:

«Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, Я — Твой».

Распятие изображается здесь как торжество любви, которая сильнее смерти. Любовь (связь, выраженная словами «Я — Твой») не оканчивается с концом земного существования, поэтому нет никакой разницы, мертв или жив любящий.
Несколько позже, в последней из «Римских элегий», Бродский уже находит возможность обратиться к Богу напрямую, не «прикрываясь» библейским сюжетом.

«Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я
благодарен за всё; за куриный хрящик
и за стрекот ножниц, уже кроящих
мне пустоту, раз она — Твоя».

Пустота смерти, столь пугающая обыкновенно в текстах Бродского, оказывается здесь не страшной. Он даже благодарит за нее своего Собеседника; она в одном ряду с «куриным хрящиком», с мелкой деталью реальной жизни. Причиной этого оказывается любовь: «она — Твоя», Божья, в ней всё равно остается вечная связь любви, и потому для страха не остается места.

«Чем незримей вещь, тем оно верней,
что она когда-то существовала
на земле, и тем больше она — везде.
Ты был первым, с кем это случилось, правда?
Только то и держится на гвозде,
что не делится без остатка на два».

В такой — слегка грубоватой — форме Бродский вспоминает о Распятии. Смерть («незримость» вещи) может стать не концом, а продолжением бытия. И именно смерть Спасителя на кресте («на гвозде» — точнее, на четырех гвоздях) была первой такой смертью, за которой следует не ничто, а бесконечность (которая «везде»).

Христос для Бродского «не делится без остатка на два», то есть целостен, не раздроблен в Своей любви. И связь с этой любовью делает даже пустоту смерти обитаемой.

• Подробно личную драму поэта разобрали в подкасте «Худсовет»