Не простила мать: история Светы и Людмилы

Не простила мать

В тот ноябрь ко мне в медпункт зашла женщина. Я сперва и не признала ее. Сухая, будто осенний лист, глаза потухшие, в уголках рта - две горькие складки, каких и в семьдесят не у каждой увидишь. Она на меня глянула, и только тут я ахнула. Батюшки! Света Людмилина. Дочка Людмилы Григорьевны, что тридцать лет как из села уехала, словно ветром ее сдуло.

- Валентина Семёновна... здравствуйте, - голос тихий, надтреснутый.

- Света? Ты ли это? - я встала, руки сами к ней потянулись. А обнять боязно, хрупкая такая, кажется, тронешь - и рассыплется.

Она кивнула, а сама губу закусила, чтоб не дрожала.Молчим. А что тут скажешь? Тридцать лет молчания между нами. Тридцать лет горя, которое никуда не делось, просто притаилось в старом доме на краю села, где доживала свой век ее мать, Людмила.

- Мне… мне звонили. Сказали, мама совсем плоха, - выдавила наконец Света.

- Плоха, девочка, - вздохнула я. - Отходит. Дни считает. Тебя зовет все.

У Светы глаза на мокром месте стали.

- Зовет? - переспросила она с такой надеждой, что у меня сердце кровью облилось. Я-то знала, как зовет.

А история там, дорогие мои, такая, что врагу не пожелаешь. Людмила Григорьевна в молодости была - огонь-баба. Одна двух детей поднимала. Старшую Свету и младшенького, Мишеньку. Света - вся в мать, такая же гордая да своевольная, а Миша - тихий, ласковый, как ангелочек. Души в нем Людмила не чаяла. Он кашлянет - у нее сердце обрывается. Вся ее жизнь в этом мальчонке была.

А Свете стукнуло семнадцать. И влюбилась. Да не в нашего парня, деревенского, а в приезжего, Витьку. Хваткий, языкастый, с усмешечкой такой… Людмила его на дух не переносила. «Ворюга, - говорила, - у него на лбу написано, что он твою жизнь сломает и не поморщится».

А у Светы - первая любовь, сами знаете, какая она. Глухая и слепая. Чем больше мать запрещала, тем сильнее ее к этому Витьке тянуло. Скандалы в доме стояли - стены дрожали. Людмила кричала, что проклянет, а Света в ответ: «А я все равно с ним уеду!»

И вот, в одну морозную зимнюю ночь она решилась. Собрала узелок, пока мать спала. Витька ждал ее у реки, на той стороне, хотел на утреннем автобусе ее увезти. А Мишеньке тогда лет десять было. Он сестру обожал, хвостиком за ней ходил. И как он учуял, как проснулся - одному богу известно.
Не простила мать

Выскользнула Света из дому, а он за ней, в одном валенке и в рубашонке нараспашку. «Света, не уезжай! Не бросай нас!» - шепчет, плачет. А она отмахивается: «Иди домой, Миша, спи. Я скоро вернусь». И бегом к реке. Лед тогда уже встал, крепкий вроде. Она перебежала, а Мишенька - за ней.

Что там случилось потом, точно никто не знает. То ли лед у берега под ним треснул, то ли прорубь, где женщины белье зимой полощут … Света уже на том берегу была, когда услышала крик. Не крик даже, а короткий такой всхлип. Обернулась - а на льду никого. Только черная полынья парит на морозе.

Я до сих пор помню тот нечеловеческий вой, который расколол тишину. Сперва Светин, а потом Людмилин, которая тоже проснулась от чего-то и выбежала на крыльцо. Всю деревню на ноги подняли. Мужики с баграми бегали, светили фонарями в черную воду… Нашли его только под утро. Маленькое тельце…

На похоронах Людмила не плакала. Она стояла у гроба, черная, как сама смерть, и смотрела на Свету одним сплошным взглядом, полным такой ненависти, что люди шарахались. А когда гроб опускали, она подошла к дочери, и все село слышало ее тихий, страшный шепот: «Ты его убила. Убирайся. Чтоб глаза мои тебя больше не видели. Ты мне не дочь».

На следующий день Света уехала. И больше не возвращалась. Тридцать лет.

И вот теперь она сидела передо мной в моем медпункте. Допила чай, поставила пустую чашку.

- Я пойду к ней, Семёновна.

- Иди, дочка, иди. Может, и отпустит ей сердце…ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ