Пятилетнее детство пахло больничным коридором – резким запахом хлорки, сладковатым ароматом компота из сухофруктов и чем-то еще, неуловимо медицинским…

Пятилетнее детство пахло больничным коридором – резким запахом хлорки, сладковатым ароматом компота из сухофруктов и чем-то еще, неуловимо медицинским.

Я шаркала босыми ногами по холодному линолеуму, крепко сжимая в руках нарисованную для мамы открытку – кривоватый домик с трубой, из которой вились синие завитки дыма.

"Опять без тапочек!" – ворчала тетя Таня, санитарка, но тут же смягчалась, видя мой рисунок. Она знала – я спешу в палату №7, где на третьей койке у окна лежала моя мама.

Палата была светлая, залитая июньским солнцем. Мама, бледная и похудевшая, улыбалась мне, протягивая худые руки:

"Иди ко мне, солнышко. Что это ты сегодня такая нарядная?"

Я вертелась перед ней в новом ситцевом платьице, которое сшила бабушка:

"Это мне тетя Люба подарила! Смотри, тут цветочки и бантик сзади!"

В этот момент с соседней койки раздался мягкий, словно теплый плед, голос:

"А красавица не хочет попробовать чак-чак? Свежий, только из дому привезли."

Курулай-апа – так мы ее называли – сидела, подложив под спину подушку, и ловко орудовала спицами. На тумбочке рядом с ней всегда стояла баночка с чем-то вкусным: то домашняя пахлава, то лепешки с маком, то эти удивительные восточные сладости, которые таяли во рту.

Я робко подошла ближе. Курулай-апа была круглолицей, с добрыми морщинками у глаз и седыми волосами, собранными в тугой узел. Ее большие руки с короткими пальцами казались созданными специально для того, чтобы утешать и дарить тепло...

"На, доченька," – она протянула мне золотистый кусочек чак-чака, посыпанный сахарной пудрой.

Мама кашлянула в кулак:

- Не надо ее баловать, апа. Она и так каждый день клянчит у вас сладости..

Курулай-апа только махнула рукой:

- Пусть ребенок радуется. У меня внучка в Казахстане, такого же возраста. Когда я вас вижу, мне кажется, будто и ее вижу.

Так начались наши странные больничные посиделки. Пока мама отдыхала, я сидела у Курулай-апы на краешке кровати и наблюдала, как ее спицы ловко переплетают нитки.

- Что это ты вяжешь?.. – спросила я однажды, тыча пальцем в коричневый комок шерсти.

Курулай-апа загадочно улыбнулась:

- Секрет. Скоро узнаешь...

Ее пальцы двигались удивительно проворно, несмотря на возраст и больные суставы. Иногда она останавливалась, чтобы поправить очки, съехавшие на кончик носа, и тогда я видела, как в ее глазах отражается какая-то далекая грусть.

- Тебе не скучно со старой бабушкой?.. – спрашивала она, протягивая мне очередную сладость.

Я бурно мотала головой, роняя бантики:

- Нет! Вы расскажите еще про степь и про лошадей!...

***

Тот день запомнился мне до мельчайших деталей. В палате пахло лекарствами и свежим бельем – только что прошла смена постелей. Курулай-апа подозвала меня таинственным жестом:

- Подойди-ка, золотце мое!..

Она достала из-под подушки сверток, бережно развернула его и...

- Это тебе. Носи на здоровье...

В ее руках лежала вязаная жилетка – простенькая, коричневая, с полосками на груди из более светлой шерсти. Я замерла, пораженная.

- Мне? Правда?..

Курулай-апа кивнула, и в глазах ее блеснули слезинки:

- Я специально для тебя вязала. По ночам, когда все спят. Ну-ка, примерь...

Жилетка оказалась чуть великовата, но для меня это было самое прекрасное одеяние на свете. Я кружилась перед больничной тумбочкой, воображая себя принцессой.

- Смотри, мама! Мне подарили!..

Мама улыбалась, но в уголках ее глаз тоже дрожали слезы:

- Поблагодари Курулай-апу как следует...

Я бросилась обнимать старушку, впиваясь носом в ее плечо, пахнущее шерстью и лекарственными травами.

- Спасибо! Я никогда ее не сниму!...

Так появилась наша "курулайка". Я носила ее и в садик, и на прогулки, и даже спать ложилась, не снимая. Когда маму выписали, мы долго стояли в дверях палаты, прощаясь. Курулай-апа махала нам вслед и вытирала глаза уголком платка.

- Ты обязательно поправься!.. – кричала я ей, уже из коридора.