— Мама, тех пятидесяти тысяч на всё хватило?

— Мама, тех пятидесяти тысяч на всё хватило? - Никаких денег я не видела, Машенька.Стук колес старенького поезда отмерял последние километры до родного города. Маша смотрела в окно, где мелькали по-осеннему золотые березовые рощи, но мысли ее были далеко. Она не была дома почти полгода — работа в столичной архитектурной фирме выжимала все соки, а начавшийся ремонт в их с Антоном квартире требовал постоянного присутствия.
Но сегодня она вырвалась. Отпросилась на три дня, накупила деликатесов, лекарств, теплый пуховый платок, о котором мама давно мечтала, и села в поезд. На душе было тревожно. Последние телефонные разговоры с матерью, Светланой Павловной, оставляли тяжелый осадок. Мама говорила тихо, голос ее дрожал, она жаловалась на усталость, но на все вопросы отвечала дежурным: «Все хорошо, доченька, не волнуйся».
Маша знала, что у мамы проблемы с сердцем и дорогие лекарства съедают почти всю ее крошечную пенсию. Именно поэтому два месяца назад, когда Антон поехал в соседний город в командировку, маршрут которой пролегал через Машину малую родину, она передала с ним крупную сумму. Пятьдесят тысяч рублей. Для Маши это были серьезные деньги, отложенные с премий. Мама категорически не признавала банковские переводы, боялась карточек и мошенников, поэтому наличные казались идеальным вариантом.
«Передай мамуле прямо в руки, скажи, чтобы купила себе хороший тонометр и ни в чем не отказывала», — просила тогда Маша, застегивая конверт. Антон улыбнулся своей фирменной, чуть снисходительной улыбкой, поцеловал ее в макушку и спрятал деньги во внутренний карман дорогого пиджака.
Такси остановилось у знакомой скрипучей калитки. Дом показался Маше еще более осевшим и потемневшим, чем весной. В палисаднике, где раньше буйствовали астры, царило запустение.
Она толкнула дверь. В коридоре пахло корвалолом и почему-то сыростью.
— Мамуль! Я приехала! — крикнула Маша, ставя тяжелые сумки на пол.
Светлана Павловна вышла из кухни. Она похудела так, что старенький халат висел на ней, как на вешалке. Под глазами залегли глубокие темные тени, а руки, сжимавшие кухонное полотенце, мелко дрожали.
Маша бросилась к ней, обняла, чувствуя, какими хрупкими стали мамины плечи.
— Господи, мама, почему ты такая бледная? Ты лекарства пьешь? Врача вызывала?
— Пью, Машенька, пью, — слабо улыбнулась женщина, гладя дочь по волосам. — Ты какими судьбами? Не предупредила даже.
Они прошли на кухню. Маша начала выкладывать на стол сыр, колбасу, красную рыбу, фрукты. Светлана Павловна смотрела на это изобилие расширенными глазами, в которых читался не столько восторг, сколько испуг. Маша бросила взгляд на кухонный стол: там стояла надкусанная краюха дешевого серого хлеба и банка с самыми дешевыми макаронами. В холодильнике, дверцу которого Маша открыла, чтобы убрать рыбу, было пусто. Только пакет молока и половина луковицы.
Внутри у Маши все похолодело.
— Мама, тех пятидесяти тысяч на всё хватило? — спросила я, едва приехав.
Светлана Павловна посмотрела на меня с недоумением и болью:— Машенька, да я и не знала, что ты что-то оставляла. Никаких денег я и в глаза не видела.
Повисла звенящая тишина. Маше показалось, что воздух на кухне вдруг стал густым и вязким, как кисель.
— Как… не видела? — прошептала она, опираясь рукой о край стола. — Два месяца назад. Антон заезжал. Я передала конверт. Пятьдесят тысяч, наличными...