Муж выплюнул мои пельмени, а свекровь потребовала, чтобы я «шла обратно к своей мамочке» Григорий выплюнул пельмень прям

Муж выплюнул мои пельмени, а свекровь потребовала, чтобы я «шла обратно к своей мамочке»
Григорий выплюнул пельмень прямо в тарелку и вытер рот салфеткой так, будто съел что-то протухшее.
— Катерина, ты что туда насыпала? Рот горит. Ты вообще думаешь, когда готовишь?
Я замерла с ложкой в руке. Посмотрела на него, потом на свекровь. Зоя Павловна сидела напротив, сложив руки на груди, и в её глазах читалось торжество.
— Я готовила как всегда, — сказала я медленно, чувствуя, как живот — каменеет от напряжения.
— Не ври мне, — отрезал Григорий. — Сестра приехала, я тебя просил нормально сделать.
Его сестра Вера осторожно откусила кусочек пельменя, и лицо её перекосилось.
— Гриша прав, есть это невозможно.
Зоя Павловна вздохнула так театрально, что я всё поняла. Она стояла рядом со мной на кухне, помогала лепить. И именно она осталась одна с фаршем, когда я отходила за водой.
— Зоя Павловна, — я посмотрела ей в глаза, — вы подсыпали перец, когда я выходила?
Молчание повисло тяжёлое. Свекровь медленно встала, оперлась о столешницу.
— Ты что себе позволяешь?! — Голос её задрожал от гнева. — Я вас приютила, когда вам идти было некуда, а ты смеешь меня обвинять?
— Мам, ну хватит, — начал Григорий, но она не дала договорить.
— Нет, хватит мне терпеть! Пусть идёт обратно к своей мамочке, если я такая плохая! Чтобы через час её здесь не было!
Григорий молчал, глядя в тарелку. Вера уткнулась в телефон. Я встала, придерживая живот.
— Хорошо. Я ухожу.
Три месяца назад, когда Григорий объявил о переезде к матери, я сидела на съёмном диване и не верила, что он это всерьёз.
— Это временно, — говорил он, не глядя мне в глаза. — Мать одна, места полно. Сэкономим на аренде, она поможет с ребёнком. Это разумно.
— Григорий, твоя мать меня ненавидит. Ты же видишь.
— Она просто прямая. Привыкнешь.
Я не привыкла. С первого дня Зоя Павловна дала понять, что мы здесь нахлебники. Она поселила нас в кабинете-кладовке, где вместо кровати стоял продавленный диван с торчащими пружинами. Я, на седьмом месяце, мучилась по ночам, ворочаясь, а Григорий молчал.
Свекровь работала на почте, выходила в утреннюю смену. Каждое утро в половине пятого она вставала и шла на кухню — греметь посудой, стучать дверцами, не закрывая дверь, чтобы весь грохот летел к нам в комнату. Я лежала с открытыми глазами, а Григорий натягивал одеяло на голову и спал дальше.
Еду Зоя Павловна готовила себе и сыну. Мне иногда доставались остатки.
— Ты не инвалид, сама разогреешь, — бросала она, ставя контейнер в холодильник...