Мой репортаж.

Мой репортаж. Автостопом по «килл-зоне»

Очки с толстыми диоптриями, чёрная шапка, балаклава до подбородка, щетина с проседью, почерневшие от моторного масла руки на руле «Буханки». Впереди — серая лента дороги, над ней на голых столбах натянута сетка: зелёный тоннель от «птиц» на несколько километров. Там, где сеть кончается, начинается то, что с украинской стороны называют «килл-зоной». Зона смерти. Территория, на которой хозяйничают дроны. И всё, что движется, — цель.

А движется водитель 29-й бригады РХБЗ группировки войск «Центр» дядя Боря. Ежедневно, невзирая на погоду и время суток. Вода, продукты, аккумуляторы, боеприпасы и «птички» — всё это доезжает до передовых расчётов на таких вот тарахтящих «Буханках». Логистика — кровь войны. Ни один расчёт БПЛА у линии боевого соприкосновения без такого водителя не стоит ничего.

— Новосибирск, привет! — машет он в объектив землякам. И я вдруг улавливаю в его печальных глазах и вымученной улыбке что-то знакомое. На кого же ты похож, дядя Боря…

Сзади, в кузове, стоят стрелки. Двое, с автоматами, лицом к небу. На обочине — сгоревший УАЗик с тульскими номерами, рыжий от жара, без стёкол. Дальше — выгоревший «каблучок» «Кангу». Потом — просто чёрные пятна на грунтовке, там, где догорало.

— Все машины пожжённые, — кивает дядя Боря. — Это всё за мою бытность.

Ему скоро 61. На войне уже год. Спрашиваю, чего поехал воевать в таком почтенном возрасте.

— Сын у меня здесь…

Пауза. Дорога. Она, если верить Киеву, — украинская. Ещё весной Зеленский пересказывал доклады главкома Сырского об успехах на Александровском направлении, а Генштаб ВСУ отчитывался об освобождении «почти всей территории Днепропетровской области». И части ДНР до кучи.

— Был без вести пропавшим, признали погибшим…

«Точно!» — прожигает меня. Дядя Боря мне сразу напомнил героя старого советского фильма «Отец солдата». Старик Махарашвили ехал на фронт искать раненого сына. Крестьянин до мозга костей, он и на войне остаётся крестьянином. Тёплый, но без сентиментальности. Он не спешит, не суетится, не рвётся вперёд. Идёт, как идут пахать поле. Простодушный, но не глупый. Гордый, с достоинством. Не персонаж-солдат, которому дали сына для драмы, а отец, которого война заставила стать солдатом, а он так и не научился быть им до конца. В этом его сила, и в этом — трагедия финала. В фильме сын погибает у него на руках не оттого, что отец сделал что-то не так. А просто потому, что на войне так бывает.

У дяди Бори сын воевал под Белгородом. В Луганске у него осталась жена — тоже военнослужащая, снайпер, сейчас в военной полиции, пока внуку два. Второй сын дяди Бори, 30 лет, только что приехал в эту же бригаду. Учится на пилота. Третий ждёт, когда исполнится 18, чтобы подписать контракт.

Дядя Боря везёт нас на позиции беспилотчиков, которые с якобы освобожденных «захистниками» территорий работают в глубину украинского тыла. В смерть сына он, конечно, не верит. Думает, что, может, в плену. «Килл-зона» для него — надежда. А вдруг повстречает родную кровь, как Георгий Махарашвили в Берлине. Хоть на минуточку. Да и парни вокруг ему как сыновья.

— Нормальные пацаны, — говорит он просто. — Все работают.

Мой большой репортаж со стыка ДНР и Днепропетровщины читай тут.

@kots