15.07.2026 14:38
Публицист (в списке иностранных агентов в РФ) обсуждает, почему даже ужасная и жестокая реальность остаётся жизнью: Жизн
Публицист (в списке иностранных агентов в РФ) обсуждает, почему даже ужасная и жестокая реальность остаётся жизнью:
Жизнь — это когда в вымышленной Константиновке дикий пёс тащит найденную где-то оторванную человеческую руку, а в полученной в драке с другим псом ране на боку самой собаки уже ползают какие-то черви, родные братья паразитов, поедающих прикопанный под обугленными обломками панельного дома труп солдата неизвестной принадлежности. Непрерывное взаимное пожирание, гниение, паразитирование, какая-то плесень — все это жизнь, и с таким объяснением нет ничего стыдного в том, чтобы откровенно признать, что да, жизнь — это место, где есть Собчак и Галямина, и откуда не хочет уезжать Борис Надеждин.
Жизнь отвратительна — и это особенно заметно, как обычно, извне. И откуда смотрят на жизнь извне? Из загробного мира, разумеется. Когда ты убегаешь от той константиновской собаки, стремящейся за тобой, и, если удаётся ускользнуть, чувствуешь себя счастливым — но представь себя сейчас, каким жалким и смешным ты выглядишь, если тебя рассматривают из мира мраморных надгробий, пластиковых цветов, душ и тел, бальзамированных вечностью? Звучит грубовато, но ведь такова действительность этого противоречия, не так ли?
Жизнь — это когда в вымышленной Константиновке дикий пёс тащит найденную где-то оторванную человеческую руку, а в полученной в драке с другим псом ране на боку самой собаки уже ползают какие-то черви, родные братья паразитов, поедающих прикопанный под обугленными обломками панельного дома труп солдата неизвестной принадлежности. Непрерывное взаимное пожирание, гниение, паразитирование, какая-то плесень — все это жизнь, и с таким объяснением нет ничего стыдного в том, чтобы откровенно признать, что да, жизнь — это место, где есть Собчак и Галямина, и откуда не хочет уезжать Борис Надеждин.
Жизнь отвратительна — и это особенно заметно, как обычно, извне. И откуда смотрят на жизнь извне? Из загробного мира, разумеется. Когда ты убегаешь от той константиновской собаки, стремящейся за тобой, и, если удаётся ускользнуть, чувствуешь себя счастливым — но представь себя сейчас, каким жалким и смешным ты выглядишь, если тебя рассматривают из мира мраморных надгробий, пластиковых цветов, душ и тел, бальзамированных вечностью? Звучит грубовато, но ведь такова действительность этого противоречия, не так ли?