05.08.2026 15:33
Журналист Михаил Ерженков поделился своими мыслями о том, как эмигранту сохранить Россию в памяти и культуре, отказавшис
Журналист Михаил Ерженков поделился своими мыслями о том, как эмигранту сохранить Россию в памяти и культуре, отказавшись от возвращения:
Олег Кашин точно изобразил это чувство. Тяга к России напоминает физическое влечение, а невозможность вернуться становится для некоторых как разрушение. Эта тяга не поддается разуму, она существует сама по себе, как воспоминание тела, которое помнит путь домой даже когда ум уже понял: дома нет, там только руины. Чувство, будто внутри тебя продолжает действовать сила притяжения, которой одинаково безразличны аргументы рассудка и инстинкт самосохранения.
Мне пришлось сделать большие усилия, чтобы отказаться от поездки в этом году. Друзья, особенно те, кто остался в России, настойчиво отговаривали: не стоит, забудь про березки, не искушай судьбу, как в прошлый раз. И я послушал их. Я встретился со старшей дочерью, которую не видел больше года, в нейтральной стране, и теперь мы проводим вместе счастливые дни.
Однако эта тоска не исчезает. Есть вещи, от которых можно отказаться, которые можно осудить, удалить, оставить в прошлом. Но нельзя усилием воли сделать чужим то, что когда-то стало частью тебя самого.
Единственное, что мне действительно помогло, - мемуары первой волны русской эмиграции. Я уже неоднократно писал о том, как книги Федора Степуна оказали на меня почти терапевтическое воздействие. Читая их, я впервые почувствовал, что спасение, возможно, заключается не в попытке забыть Россию и не в надежде вернуться туда, а в том, чтобы постепенно вытеснить ее из географического пространства в духовное, превратить из точки на карте в метафизическую реальность.
На Соловках меня особенно поразили воспоминания о катакомбных литургиях новомучеников. Вместо престола - простой стол, вместо епитрахилий - холстинные полотенца, вместо вина - клюквенный сок. Православная литургия, даже если она совершается в храме, строится на символическом воссоздании евангельских событий. Но там, в лагере, в условиях гонений, условность приобретала новый смысл. И, оказывается, святость не исчезала вместе с утратой привычных форм. Иногда, наоборот, она становилась еще более очевидной.
Возможно
Олег Кашин точно изобразил это чувство. Тяга к России напоминает физическое влечение, а невозможность вернуться становится для некоторых как разрушение. Эта тяга не поддается разуму, она существует сама по себе, как воспоминание тела, которое помнит путь домой даже когда ум уже понял: дома нет, там только руины. Чувство, будто внутри тебя продолжает действовать сила притяжения, которой одинаково безразличны аргументы рассудка и инстинкт самосохранения.
Мне пришлось сделать большие усилия, чтобы отказаться от поездки в этом году. Друзья, особенно те, кто остался в России, настойчиво отговаривали: не стоит, забудь про березки, не искушай судьбу, как в прошлый раз. И я послушал их. Я встретился со старшей дочерью, которую не видел больше года, в нейтральной стране, и теперь мы проводим вместе счастливые дни.
Однако эта тоска не исчезает. Есть вещи, от которых можно отказаться, которые можно осудить, удалить, оставить в прошлом. Но нельзя усилием воли сделать чужим то, что когда-то стало частью тебя самого.
Единственное, что мне действительно помогло, - мемуары первой волны русской эмиграции. Я уже неоднократно писал о том, как книги Федора Степуна оказали на меня почти терапевтическое воздействие. Читая их, я впервые почувствовал, что спасение, возможно, заключается не в попытке забыть Россию и не в надежде вернуться туда, а в том, чтобы постепенно вытеснить ее из географического пространства в духовное, превратить из точки на карте в метафизическую реальность.
На Соловках меня особенно поразили воспоминания о катакомбных литургиях новомучеников. Вместо престола - простой стол, вместо епитрахилий - холстинные полотенца, вместо вина - клюквенный сок. Православная литургия, даже если она совершается в храме, строится на символическом воссоздании евангельских событий. Но там, в лагере, в условиях гонений, условность приобретала новый смысл. И, оказывается, святость не исчезала вместе с утратой привычных форм. Иногда, наоборот, она становилась еще более очевидной.
Возможно