10.07.2026 10:31
Российский бизнесмен Андрей Мельниченко написал большую статью для британского издания The Economist.
Российский бизнесмен Андрей Мельниченко написал большую статью для британского издания The Economist. ВЗГЛЯД МАКСА подготовил полный перевод.
Часть первая.
Большие войны начинаются не там, где звучат первые выстрелы. Линия фронта — лишь точка, в которой накопившееся давление наконец прорывается на поверхность. К этому моменту основание уже разрушено: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание допустимого, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, которую необходимо устранить. Когда эти связи разрываются, политика уже не направляет события, а следует за ними.
Война на Украине — именно такой случай. Она включает в себя несколько уровней: трагедию народов, веками живших в общем историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом — спор о территориях, союзах, исторической памяти и будущем мирового порядка.
Но в основе всего этого лежит более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который когда-то позволял крупным державам существовать в рамках единой системы безопасности, не отрицая статус друг друга. Когда этот механизм перестаёт работать, архитектуру начинают подменять моральными формулами, а наказание принимают за стратегию.
Я не политик и не идеолог. Политики действуют через волю, идеологи — через веру. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их преобразование в удобрения и электроэнергию, логистика, организующая эти потоки, и долгосрочные временные горизонты. Такие системы безразличны к декларациям. Они работают до тех пор, пока сохраняются критически важные связи, и разрушаются, когда повреждаются несущие конструкции. Поток подобен реке: нельзя просто объявить, что он отменён. Его можно перенаправить, но он не исчезнет. Я стараюсь описывать мир как физик: таким, каков он есть в действительности, а не таким, каким его хотелось бы видеть.
Определяющим для меня опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая недалеко от города, в котором я родился. Она доказала, что сложная система, содержащая огромные объёмы энергии, не прощает просчётов и самоуверенности. Последовательность небольших событий может перерасти в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции. Это предельное ограничение, за которым сама задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, такой подход является единственно приемлемой формой ответственности.
Когда суверенитет становится проблемой
Главный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: потребность в международной безопасности никогда не была столь высокой, однако институциональная инфраструктура, созданная для её обеспечения, — нормы, органы принуждения, общие рамки легитимности — никогда не была столь слабой. В такой обстановке возникает соблазн считать суверенитет противников источником нестабильности. В этом эссе я утверждаю обратное: уничтожение суверенитета не решает проблему безопасности, а устраняет единственный механизм, с помощью которого эту проблему вообще можно решать.
Украина — не просто поле боя между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену. Украинский суверенитет реален. Но украинская безопасность, построенная на постоянном отрицании суверенной субъектности России, столь же неустойчива.
Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой своих обязательств обеспечивает иное качество безопасности, чем сосед, поведение которого определяется реваншизмом или осадным сознанием. Для устойчивого мира необходим суверенитет обеих сторон. Не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты способны заключать соглашения, которые будут соблюдаться.
👉Подписаться на канал
Часть первая.
Большие войны начинаются не там, где звучат первые выстрелы. Линия фронта — лишь точка, в которой накопившееся давление наконец прорывается на поверхность. К этому моменту основание уже разрушено: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание допустимого, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, которую необходимо устранить. Когда эти связи разрываются, политика уже не направляет события, а следует за ними.
Война на Украине — именно такой случай. Она включает в себя несколько уровней: трагедию народов, веками живших в общем историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом — спор о территориях, союзах, исторической памяти и будущем мирового порядка.
Но в основе всего этого лежит более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который когда-то позволял крупным державам существовать в рамках единой системы безопасности, не отрицая статус друг друга. Когда этот механизм перестаёт работать, архитектуру начинают подменять моральными формулами, а наказание принимают за стратегию.
Я не политик и не идеолог. Политики действуют через волю, идеологи — через веру. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их преобразование в удобрения и электроэнергию, логистика, организующая эти потоки, и долгосрочные временные горизонты. Такие системы безразличны к декларациям. Они работают до тех пор, пока сохраняются критически важные связи, и разрушаются, когда повреждаются несущие конструкции. Поток подобен реке: нельзя просто объявить, что он отменён. Его можно перенаправить, но он не исчезнет. Я стараюсь описывать мир как физик: таким, каков он есть в действительности, а не таким, каким его хотелось бы видеть.
Определяющим для меня опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая недалеко от города, в котором я родился. Она доказала, что сложная система, содержащая огромные объёмы энергии, не прощает просчётов и самоуверенности. Последовательность небольших событий может перерасти в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции. Это предельное ограничение, за которым сама задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, такой подход является единственно приемлемой формой ответственности.
Когда суверенитет становится проблемой
Главный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: потребность в международной безопасности никогда не была столь высокой, однако институциональная инфраструктура, созданная для её обеспечения, — нормы, органы принуждения, общие рамки легитимности — никогда не была столь слабой. В такой обстановке возникает соблазн считать суверенитет противников источником нестабильности. В этом эссе я утверждаю обратное: уничтожение суверенитета не решает проблему безопасности, а устраняет единственный механизм, с помощью которого эту проблему вообще можно решать.
Украина — не просто поле боя между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену. Украинский суверенитет реален. Но украинская безопасность, построенная на постоянном отрицании суверенной субъектности России, столь же неустойчива.
Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой своих обязательств обеспечивает иное качество безопасности, чем сосед, поведение которого определяется реваншизмом или осадным сознанием. Для устойчивого мира необходим суверенитет обеих сторон. Не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты способны заключать соглашения, которые будут соблюдаться.
👉Подписаться на канал