— Как ты во всём этом держишься?

— Как ты во всём этом держишься? И находишь же силы делать что-то, работать... Я бы на твоём месте давно сломался. В чём твоя тайна?

Фраза повисла в воздухе. В ней нет бестактности — скорее, та глубокая, почти детская растерянность человека, который заглянул в чужую комнату, где никогда не был, и искренне не понимает, как в таком воздухе можно дышать.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на отражение собственной неподвижной тени в стекле окна и с удивлением понимаю: а ведь я никогда не искал на это ответа. У меня просто нет для этого подходящих слов, потому что нет никакой тайны.

У меня действительно нет никакой тайны. Я не просыпаюсь каждое утро с героическим настроем, не читаю себе вдохновляющих лекций перед зеркалом и не веду ежедневную эпическую битву с судьбой. Тратить время на борьбу с тем, что уже случилось, — это роскошь, которую я не могу себе позволить. На всё это попросту нет времени.

Мне некогда забивать голову ежедневными размышлениями о собственном несчастье. Можно сколько угодно рассматривать это тело словно под микроскопом: искать в нём сбой природы или высшую несправедливость, сравнивать его с другими, жалеть или проклинать. Но от самого пристального, въедливого взгляда оно не растворится. Оно от этого не исчезнет и вряд ли уже поменяется.

Оно останется именно таким. Кривым, косым — если на минуту перестать выражаться литературно. Неуклюже собранным, непослушным, требующим чужих рук для каждого движения. Я не собираюсь его романтизировать. Я не благодарен болезни, не вижу в ней никакого «высшего урока» и уж тем более не научился любить эту неподвижность. Это не подарок с подвохом и не проверка на прочность, а всего лишь физическая данность, с которой приходится иметь дело.

Но пока тело молчит и не выполняет элементарных команд, сознание внутри него не останавливается. В этом нет мистики или красивой поэтики. Рука не потянется к чашке, нога не сделает шаг к двери. Но мысль возникает мгновенно. Она спорит, злится, строит планы, замечает смешное в нелепом и упрямо ищет форму для того, что происходит вокруг.

И в какой-то момент ты задаёшь себе простой вопрос: я жив?

У меня есть разум. Ну, по крайней мере, хочется верить, что есть. Хотя если вспомнить, сколько раз я безнадёжно и абсолютно нерационально влюблялся, полностью теряя способность рассуждать здраво, над этой формулировкой можно и посмеяться. Я совершал глупости, переживал мелкие личные катастрофы — словом, вёл себя как любой живой человек, у которого внутри хоть что-то горит.

Но если убрать иронию, этот разум на сегодняшний день остаётся главным инструментом. И оказывается, его одного вполне достаточно, чтобы не просто бесцельно присутствовать в мире, а начать реализовывать себя.

Это не означает, что мысль способна отменить физические границы. Утром я проснусь в том же самом положении, и мне снова понадобятся чужие руки. Болезнь не отступит от того, что я написал текст или придумал проект. Но способность думать и создавать даёт кое-что другое — возможность участвовать в жизни. Не доказывать кому-то своё право на существование, а просто влиять на происходящее за пределами комнаты. Оставлять след, пока есть возможность.

Я не знаю универсального рецепта. У меня нет правильных слов для тех, кому сейчас тяжелее. Возможно, я не сломался не потому, что оказался сильнее остальных, а потому, что никогда не рассматривал собственную жизнь как уже случившуюся трагедию. Я просто живу из той точки, в которой нахожусь. С тем телом, которое есть. И пока разум способен прокладывать себе дорогу наружу, мне есть чем заняться.

👉Подписаться на канал