Я не умею отдыхать.

Я не умею отдыхать.

Говорю это без желания показаться человеком, сгорающим на работе. Просто в какой-то момент выяснилось, что отдых требует внутреннего разрешения, а выдать его себе я не могу. Пока я решаю, ехать ли к морю, где-то на позиции сидит человек, у которого выбор устроен иначе. Вечером он напишет домой два слова — «всё нормально», — и я примерно догадываюсь, сколько в этих словах умолчания.

Его мать перечитает сообщение несколько раз, положит телефон экраном вверх и будет заниматься домашними делами так, чтобы телефон оставался в поле зрения. А в городе, где сирена давно перестала быть событием, женщина будет собирать ребёнка в школу и между делом напомнит ему, куда идти, если начнётся. Ребёнок кивнёт, потому что знает.

Я работаю с новостной лентой. Считается, что эта работа быстро вырабатывает защитный механизм: сначала каждое сообщение о погибших проживаешь целиком, потом поток ускоряется, событий становится больше, чем способности их чувствовать, и однажды ловишь себя на том, что оцениваешь чужую беду по критериям заголовка. Есть слово, которым в редакциях называют всё подряд, — контент. Разрушенный дом — контент. Похороны — контент. Скандал со знаменитостями — контент. Я слышу это слово почти ежедневно и каждый раз ощущаю его как что-то липкое, что нужно потом отмывать.

Со мной, однако, случилось обратное очерствению, и я не знаю, считать ли это удачей. Чужое стало проходить сквозь меня свободнее, чем раньше, будто с годами сточилась какая-то перегородка. Многие назовут это неудобным свойством. Оно мешает работать быстро, мешает спать, и хвалиться тут нечем — по всей видимости, я просто не сумел выстроить дистанцию, которую другие выстраивают ради выживания в профессии.

Тяжелее всего слово «погиб». С ним у журналиста есть понятный порядок действий: сверить фамилию, дождаться подтверждения, поправить формулировку, опубликовать. Порядок выполняется за минуты. А потом сидишь и понимаешь, что за шестью буквами — чья-то целая вселенная, чей-то голос в трубке, чья-то привычка звонить по воскресеньям, и всё это теперь существует только в чужой памяти. Через час новость уйдёт вниз ленты.

Разумом я всё про себя понимаю. Мой отказ от отдыха никого не защитит. Бессонница не сокращает войну ни на один день. Если я выключу телефон на вечер, фронт этого не заметит. Но знать и чувствовать — разные глаголы, и между ними у меня пока не наведён мост. У моря, среди загорелых спокойных людей, я ловлю себя на стыде, которому не могу подобрать оправдания, и тут же — на другом стыде, за саму возможность выключиться.

Моя часть общего дела скромная, и я стараюсь о ней не забывать: проверить, не соврать, не разменять чужое достоинство на удачный кадр, не дать смерти превратиться в исправленную цифру. Немного. Но это то, что зависит от меня.

А надеюсь я на простые вещи. Что чья-то мать однажды услышит в трубке живой голос и разговор будет про ерунду — про погоду, про то, что надо бы поменять резину. Что дети и старики в приграничных сёлах и в городах Донбасса с Новороссией разучатся различать звуки в небе, потому что различать станет нечего. Что Россия выстоит. Верю.

Сейчас август, вечер, и я пришёл на берег — без цели, без ожидания, что вода что-то объяснит. Свет уходит, море темнеет у горизонта раньше, чем у ног, ветер несёт обрывки чужого смеха с пляжа. Море не занимается утешением. Оно шумит, ему всё равно, и в этом равнодушии есть что-то честное — рядом с ним можно молчать, не изображая ничего.

Я так и не знаю, есть ли у меня сегодня право на отдых. Наверное, завтра снова не буду знать. Но телефон лежит в кармане, экран погашен, и я уже несколько минут не открываю ленту. Просто смотрю на воду, пока не стемнело совсем.

👉Подписаться на канал