В Екатеринбурге открыли памятник Алексею Балабанову.

В Екатеринбурге открыли памятник Алексею Балабанову. Странно, что только сейчас, спустя 13 лет после его смерти, но лучше поздно чем никогда.

Я вспомнил август 2000 года, мне 14 лет, я еду на поезде из Москвы на Север. В то лето саундтрек к фильму Балабанова "Брат 2" гремел буквально из каждого утюга: "Дорога" "Аукциона", "Ту-лу-ла" Юлии Чичериной и, разумеется, "Полковнику никто не пишет" "Би-2". Это была, наверное, самая популярная песня в альбоме.

Она сопровождала меня, как "смысловая галлюцинация": Лева завывал по вагонному радио, рычал из наушников кассетных плееров, порыкивал на станциях из пестрых, пропахших беляшами, ларьков.

Несмотря на вездесущий характер, песня не приедалась и создавала особую, немного странную атмосферу. Поезд, "Брат 2", скоро осень, я еду на север. В какой-то момент я начал ощущать себя персонажем балабановского кино, на выбор: "Брат" или "Брат 2", а других я тогда не смотрел.

Пикантности добавляли попутчики — мои ровесники из Сургута из детской театральной студии. Лето они провели в Москве в школе актерского мастерства, возвращались домой и всю дорогу говорили о своем преподавателе Никите Петровиче.

Его разорвало ровно на две части в результате теракта в подземном переходе под Пушкинской площадью. Взрыв прогремел за неделю до этого — 8 августа 2000 года. Ребята находились под впечатлением.

"А ведь мы должны были вместе на этой станции выходить, но из-за Аньки с ее аппендицитом, задержались. Спасла нас Анька", — говорили дети, вздыхали, заваривали "дошираки" и снова начинали вспоминать Никиту Петровича.

Анька — как сейчас помню, красивая, рыжая девочка-подросток — на их слова не реагировала. Почти двое суток, пока мы ехали, молчала и всю дорогу смотрела в окно.

Иногда она просила всех отвернуться, задирала футболку и, отвернувшись к стене, колдовала с бинтами на животе.

Когда по радио вновь начинали петь про полковника, она подпевала — одними губами, как рыба.

Сейчас я начал догадываться, что группа "Би-2" даже с их спорными взглядами и мелочной, мещанской позицией является неким символическим, пророческим коллективом.

Их "Полковник" ознаменовал важную веху в истории России. Наша похмельная, пришедшая в себя Родина, отказалась лезть в петлю по совету мелких бесов-недотыкомок. Она умылась, заплела косу, подвела ресницы тушью из картонной коробочки, накрасила губы алым и ввела войска в Дагестан, начала Вторую чеченскую кампанию.

В отместку запалили Москву, взорвали Волгодонск, заговорили бомбы в подземных переходах и метро. И на этом фоне Лева и Шура пели про полковника, пронзительно, навязчиво, до боли в ушах и дурноты. Кто ему не пишет? О чем не пишет? Полковнику у Маркеса должны были написать из "пенсионного фонда" и назначить пенсию. А нашему?

Спустя 24 года — новая веха. И уже нет никаких Левы и Шуры — опошлели, истрепались, растерялись по дешевым кабакам Хайфы, Тбилиси и Риги.

А вот полковник остался. Ему все-таки написали. Дождался, но письмо оказалось не о деньгах, а о войне. Фронтовой треугольник лежит на заскорузлой ладони, а там про донбасские терриконы и про то, что Харьков видно в бинокль, и Одессу, и даже Львов, если приглядеться.

О том что под Курском снова была дуга с фашистами и что много дел впереди. И полковники сейчас не паркетные, а сплошь боевые, командуют — как положено — полками. Правда, их одного за другим убивают в Москве. Снова, как в 2000-м говорят бомбы.

"...На линии огня
Пустые города
В которых никогда
Ты раньше не бывала..."

Не бывала, а теперь побывает. Приехали.

P.S.

Кстати, интересно. В альбоме "Брат 2" перед каждой песней — аудио-эпизод из фильма. Типа "интро" такое. И прежде чем начинается песня про полковника — там интересный диалог. Герой Сухорукова, прилетев в Нью-Йорк, спрашивает у каких-то двух мужиков бандитского вида:

— Слышь, братан, как мне до города добраться?
— На такси.
— Слышь, земляк, а где здесь русские живут?
— Москаль мне не земляк.
— Бандеровец?
— Чего?!
— Ну ладно, парни, пока..

Чудеса.

Тгк "Друг ситный"