– Это дочка моя, отец, – Сима говорила спокойно и уверенно, стоя перед ним, сидящим за столом, – Коли прогонишь, уйду вместе с ней прямо сейчас.

– Это дочка моя, отец, – Сима говорила спокойно и уверенно, стоя перед ним, сидящим за столом, – Коли прогонишь, уйду вместе с ней прямо сейчас. Коли оставишь, за двоих работать стану. Но дочь в обиду не дам ни тебе, ни кому другому.

Отец потянул к себе миску, которую поставила ему жена, завозился на скамье, и, не найдя ложку, стукнул по столу.

– Дадут мне ложку али нет в этом доме!

Ложка лежала перед ним, прикрытая высоким хлебом. Сима подошла, взяла ложку и твердо положила ее перед отцом.

Он начал есть, а вокруг все в напряжении ждали его решения. Наконец, он отложил ложку и спросил:

– Крещёная?

– Да. В монастырь носила. Крещёная, звать Феодорой.

Отец покосился. Потянул время ещё, а потом произнес:

– Пущай живёт. Пусть, как наша будет, моя и матери. Не болтай, что твоя, – он считал, что делает барский подарок, называя девочку своей дочкой. Но он никак не ожидал услышать от дочери отпор.

– Нет. Это моя дочь. И я хочу, чтоб все об этом знали. Моя. Если нет, уйду...

Дети и Марфа втянули голову в плечи. Чтой-то сейчас будет! Уж очень перечит отцу Серафима. Но, как ни странно, ничего страшного не случилось. Скорее наоборот, отец посмотрел на дочь с неким уважением.

– Так значит? Ну, воля твоя! Сестрам славу свою передашь негожую. Так, видать, решила. Такова твоя благодарность родителям. Вот нынче времечко – всё поперек правил. И дома покоя нет!

С тем отец и завалился спать. Это означало, что Сима с Феодорой могут жить тут. Сложные времена, видимо, смягчили и отца.

***

А в начале лета пришел страшный день. День, который уж не забыть вовек. Рассказывать его можно было длинно со всеми подробностями, пролетевшими в те секунды мыслями, думами, с отмоткой времени назад, а что, если бы...

На самом же деле произошло все очень быстро.

Утром к дому подъехали две подводы. Сима увидела их из окна, выбежала на двор, потому что узнала среди приехавших нескольких Егорьевских, потому что на улице были дети.

Марфа вышла из сарая. Захара дома не было.

Среди приехавших был уполномоченный. Он, в окружении товарищей, зашёл в дом, зачитал постановление: Мишины признаны кулаками, подлежали раскулачиванию, имущество должно быть описано и конфисковано, а семья сослана на спецпоселение.

Марфа ахнула, села на стул и залилась слезами. Сима, поняв, что мать совсем раскисла, начала руководить сборами.

Дом обыскивали, а Сима собиралась, собирала детей. Все происходило одновременно. И когда она схватилась за тулуп, за него схватился и старик Егорьевский, тот самый Веня Пахомов с бурой бородкой и светлыми глазами.

– Проклятье на тебе, помнишь? – прошипела Сима.

– Я ж тебя опустил, дура, – он всё ещё держался за тулуп.

– А кто тебе сказал, что я Феодору тебе простила?

– Так мы ж ее и пальцем не тронули, сама она копыта отбросила.

– Потому что тебе веселье не желала доставить. Но ты повеселишься ещё, обещаю! Вспомнишь Феодорушку!

– Да пошла ты, п0таскуха! Хлебнешь ещё горюшка в ссылке! Околеешь от голодухи! Дура!

Тулуп он бросил ей. Здесь Сима победила. А он отомстил – оттолкнул Кольку так, что тот полетел в дальний угол, ударился больно.

Продотрядовцы протыкали землю во дворе и огороде штыками. Схрон не нашли. Отец постарался – тайник был глубже.

Две подводы уже были нагружены добром, к ним привязали трёх коров и коз. Остальное складывали во дворе с тем, чтобы приехать сюда еще. На телеге должны были выехать они. Туда уже усадили детей. Плачущая Марфа, Сима, Маша, Колька ещё носили вещи, когда со стороны огорода вдруг раздался выстрел.

Один из мужиков вскрикнул и упал. Началась перестрелка. Сима была у телеги, вскочила и дёрнула поводья. Кобыла рванула от двора. Уж потом рассказал Колька, как всё произошло.

Мать, услышав выстрел выскочила из избы и тут же упала, как подкошенная. А отец, увидев это, взметнулся из кустов огорода, бросил ружье и просто вышел из своего укрытия на согнутых ногах, бросился к жене. Тут-то его и скрутили.