Муж привёл любовницу в наш дом, пока я была на операции.

Муж привёл любовницу в наш дом, пока я была на операции. Он забыл, чья это квартира.

Первое, что я увидела, придя в себя после наркоза, — трещину на потолке палаты. Тонкую, извилистую, похожую на реку. Я смотрела на неё и не могла шевельнуть ногами. Не «было больно шевелить» — а вообще не чувствовала, что они у меня есть.

— Тихонько, Лен, тихонько, — голос сестры. Оксана держала меня за руку. — Операция прошла хорошо. Врач сказал — прогноз хороший. Просто отёк, нервам нужно время.

Нервам нужно время. Мне тогда казалось — времени у меня теперь навалом. Лежи и жди. Я ещё не знала, что за это самое время кое-кто у меня дома всё решит без меня.

В аварию я попала в апреле. Не по своей вине — в мою «Поло» на светофоре влетел парень на кроссовере, писавший что-то в телефоне. Я — экономист в строительной фирме, ехала с работы. Компрессионный перелом позвоночника, операция, металлоконструкция, а дальше — как пойдёт. Нейрохирург, Сергей Аркадьевич, сказал честно: «Елена, спинной мозг не перебит, только сдавлен. Шанс встать на ноги высокий. Но это не месяц и не два. Это работа. Ваша работа, каждый день».

Муж, Артём, в первую неделю приезжал. Сидел, вздыхал, смотрел в окно. Приносил сок, который я не могла пить лёжа. Держал меня за руку вяло, будто через силу.

Мы прожили вместе шесть лет. Квартиру — двушку у метро — купили мои родители и оформили на меня ещё до свадьбы, когда Артёма и в проекте не было. Он всегда говорил «наш дом», и я не поправляла. Зачем? Семья же.

К третьей неделе он приезжать перестал. «Работа, Лен. Пробки. Устал». Я не обижалась. Думала — тяжело человеку. Мужчинам вообще тяжело с болезнями, они пугаются.

Как же я тогда мало о нём знала.

Он приехал в четверг. Я запомнила, потому что по четвергам у меня была лечебная физкультура — санитарка помогала переворачиваться, разрабатывать руки. Я лежала уставшая, когда он вошёл.

Со мной в палате лежала Вера Павловна — женщина лет шестидесяти, после операции на бедре. Тихая, добрая, всё вязала внуку носки. Её кровать была за шторкой, у окна. Артём её, кажется, вообще не заметил, когда вошёл. А она была там. Это важно.

Артём сел на табурет с таким мрачным лицом, что Вера Павловна за шторкой, как она потом призналась, сразу почуяла неладное. Он не взял меня за руку. Смотрел в пол.

— Лен. Нам надо поговорить.

— Говори.

— Я так не могу. — Он потёр лицо ладонями. — Понимаешь… я живой человек. Мне тридцать четыре. А ты теперь… ну вот это всё. Кресло, катетеры эти. Я не подписывался на сиделку.

Я молчала. Внутри всё опускалось куда-то вниз, в живот.