В ту ночь Сергей принес ко мне в медпункт пятилетнюю Галю на руках, стянул с головы промасленную кепку и сказал как-то совсем глухо, безжизненно: : «С…

В ту ночь Сергей принес ко мне в медпункт пятилетнюю Галю на руках, стянул с головы промасленную кепку и сказал как-то совсем глухо, безжизненно: : «Семёновна, сбей температуру дочке. А Тома наша ушла. Насовсем ушла». Лицо у него было серое, а грубые пальцы, которыми он поправлял детское байковое одеяльце, мелко-мелко дрожали.

Я тогда ни о чем расспрашивать не стала. Молча уложила девочку на кушетку, осмотрела, дала лекарство. В медпункте привычно тянуло йодом и валерьянкой, по стеклу сек холодный осенний дождь, а этот сильный тридцатилетний мужик смотрел на меня таким потемневшим, потерянным взглядом, что у меня самой сердце в комок сжалось и ком к горлу подкатил.

Знаете, ведь я Серёжу хорошо знала. Жил он у нас в соседней деревне, в Поповке, трактористом в хозяйстве работал. Парень он был тихий, работящий. Как мать его схоронили, он совсем один в старом родительском доме остался. Всё в поле да в поле. От него всегда пахло соляркой, махоркой и свежей землей.

А в конце девяностых гуляли в соседнем селе свадьбу, и там он встретил Тамару.

Она была не чета нашему Сергею. Звонкая, яркая, как весенний ручей. Смеялась так, что стекла в рамах дрожали. Как они сошлись - Бог весть. Говорят, противоположности притягиваются. Только через пару месяцев после той свадьбы прибежала Тома к нему на двор, глаза на мокром месте, и призналась, что ребеночка ждет.

Другой бы, может, и отмахнулся, время-то тяжелое было, смутное. А Серёжа не стал юлить. По совести решил. Собрали нехитрый стол, расписались в сельсовете, и переехала Тамара в его избу.

Вскоре родилась Галенька. Девочка крошечная, светленькая, как ангел. И вот тут-то я увидела, как у Сергея душа развернулась.

Бывало, закончит он свою смену, руки по локоть в мазуте, уставший так, что ноги еле волочит, а первым делом не за стол садится. Идет к люльке. Сам ночами к дочке вставал, печку топил, воду с колодца носил. Забежит ко мне в медпункт за присыпкой или ромашкой для купания, улыбается неуклюже.

А вот Тамара… С ней что-то неладное творилось. Материнство ведь, дорогие мои, не всем легко дается. Это только в кино всё красиво, а в жизни - бессонные ночи, пеленки бесконечные да страх за каждую болячку.

Тома начала увядать. Словно пересадили яркий цветок в темный угол, а поливать забыли. Зайду, бывало, к ним проведать, прививку сделать. Серёжа суетится, чайник на плиту ставит, а Тома сидит у окна и смотрит куда-то вдаль, на дорогу. Взгляд пустой, тяжелый.

Как-то раз пришел Серёжа ко мне давление мерить. Сел на стул, плечи опустил. Я ему тонометр на руку надеваю, а он вдруг заговорил, глухо так, словно сам с собой:

- Знаешь, Семёновна… Тома мне вчера сказала, что поторопились мы. Со всем поторопились.

Я промолчала. Только вздохнула тихонько. А что тут скажешь?

- Говорит, не своей жизнью живет, - продолжил он, глядя на свои мозолистые ладони. - Будто одна случайная встреча за нее всё решила.

После того разговора Тамара стала совсем чужой. Словно тень по дому ходила. Раздражалась по пустякам, плакала часто. А когда Гале пять лет исполнилось, случился у них тот самый тяжелый разговор. Тома честно сказала, что не может больше. Ни любви у нее не осталось, ни сил.

- А Галя? - только и спросил тогда Серёжа.

- Не знаю, наверное плохая из меня мать, - ответила она и глаза отвела.

Через пару дней он вернулся с работы, а на столе записка лежит. Собрала Тома вещи и уехала к сестре в соседний район. Разбираться в себе.

Вот с этой запиской и температурящей дочкой он ко мне в ту холодную ночь и пришел.