16.08.2026 08:09
ЗАПИСКИ БОЙЦА Февраль 2025-го выдался злым. Из тех месяцев, когда сырость пробирает до самых костей, а под ногами — то л
ЗАПИСКИ БОЙЦА
Февраль 2025-го выдался злым. Из тех месяцев, когда сырость пробирает до самых костей, а под ногами — то ли каша из чернозема, то ли замерзшие слезы самой земли. Мы тогда стояли под «нулевкой», вгрызшись в посадку так глубоко, что, казалось, еще метр — и достучимся до центра планеты.
В блиндаже у нас было тесно, зато натоплено. Наша «хозяйка» — маленькая буржуйка, сваренная из газового баллона — гудела, как штурмовик на взлете. И вот сидим мы, смотрим на огонь, и тут Трофимыч, наш старший, мужик суровый, как челябинский чугун, вдруг выдает:
— Пацаны, а ведь Масленица.
Мы переглянулись. По стенам блиндажа тени пляшут, снаружи «выходы» бухают — привычный ритм, как сердцебиение. А тут — Масленица.
— И че, Трофимыч? — спрашивает малец с позывным «Соник». — Блины из пороха печь будем? Или из тушенки лепить?
— Не паясничай, — Трофимыч вытащил из-под наров заначку: пакет муки, чудом не промокший, и банку сгущенки. — Я у гуманитарщиков на прошлой неделе выменял. Думал, на праздник оставим. А праздник — он вот он, когда живы.
Началось великое таинство. В качестве миски использовали чистый пластиковый котелок. Яйца? Ну, яиц не было, зато был яичный порошок из гумки. Молоко? Сухое, разведенное в кружке. Сахар — по сусекам наскребли.
— Главное, мужики, — вещал Трофимыч, размешивая тесто штык-ножом, — это медитация. Блин — он как солнце. А нам солнца сейчас ой как не хватает.
Жарить решили на крышке от котелка — она плоская, удобная. Маслом смазывали по-старинке: куском сала, насаженным на вилку.
Первый блин, как водится, вышел комом. Точнее, он просто прилип к этой проклятой крышке и обуглился под аккомпанемент прилета где-то в паре сотен метров.
— О, — заржал Соник, — это не блин, это маскировка «уголек». Для ночных операций.
— Цыц, пехота, — огрызнулся Трофимыч. — Технологию отлаживаю.
И ведь отладил. Через десять минут по блиндажу поплыл такой запах, что у нас, кажется, даже мыши в щелях по стойке «смирно» вытянулись. Запах дома. Запах маминой кухни в воскресенье утром, запах мирной жизни, где самое страшное — это если сметана закончилась.
Мы пекли их по очереди. Каждый хотел прикоснуться к этому «солнцу». Переворачивали аккуратно, затаив дыхание.
— Гляди, какой кружевной! — шептал Саня, прижимая автомат к колену. — Прямо как у моей Галки. Она еще туда дырочки специально делала...
Снаружи бахнуло так, что с потолка посыпалась земля. Лампочка от аккумулятора моргнула и погасла. Мы замерли. В тишине было слышно только, как шкварчит масло на раскаленном железе.
— Не дрейфь, — раздался голос Трофимыча в темноте. — Тесто не уроните. Это святое.
Свет дали через минуту. Мы сидели, перемазанные сажей, в брониках, с оружием под рукой, и ели эти блины. Обжигались, макали их в сгущенку прямо пальцами.
— Знаешь, Трофимыч, — сказал я, проглатывая кусок, который почему-то встал комом в горле (и не от муки, а от чего-то другого), — я в «Ресторане Пушкин» в Москве ел блины за бешеные бабки. Так вот — то была чепуха. Вот это — настоящая высокая кухня.
— Высокая, — согласился Трофимыч. — Выше некуда. Почти у самого неба сидим.
Мы оставили пару блинов «духам подземелья» — положили на выступ у входа. А потом сидели и молчали. В ту ночь даже обстрелы казались какими-то далекими. В животе было тепло, а в душе — странная уверенность: раз мы здесь, в этой сырой яме, смогли испечь солнце, значит, и до настоящей весны доживем.
Помню, Соник тогда еще пошутил:
— Слышь, пацаны, а если нас сейчас с той стороны в тепловизор палят? Наверное, думают: «Что эти русские там делают? С ума сошли, печку так раскочегарили?»
— Пусть завидуют, — ответил Трофимыч, вытирая руки ветошью. — У них там гамбургеры из коробок, а у нас — Масленица. Русская душа — она, брат, на блинах держится.
И я тогда подумал, что он чертовски прав. Мы можем быть в грязи, в копоти, в аду, но пока мы помним запах домашних блинов — мы непобедимы.
Февраль 2025-го. Блиндаж. Пять мужиков и гора «солнц» на крышке котелка. Самый вкусный завтрак в моей жизни.
Записки Бойца
Февраль 2025-го выдался злым. Из тех месяцев, когда сырость пробирает до самых костей, а под ногами — то ли каша из чернозема, то ли замерзшие слезы самой земли. Мы тогда стояли под «нулевкой», вгрызшись в посадку так глубоко, что, казалось, еще метр — и достучимся до центра планеты.
В блиндаже у нас было тесно, зато натоплено. Наша «хозяйка» — маленькая буржуйка, сваренная из газового баллона — гудела, как штурмовик на взлете. И вот сидим мы, смотрим на огонь, и тут Трофимыч, наш старший, мужик суровый, как челябинский чугун, вдруг выдает:
— Пацаны, а ведь Масленица.
Мы переглянулись. По стенам блиндажа тени пляшут, снаружи «выходы» бухают — привычный ритм, как сердцебиение. А тут — Масленица.
— И че, Трофимыч? — спрашивает малец с позывным «Соник». — Блины из пороха печь будем? Или из тушенки лепить?
— Не паясничай, — Трофимыч вытащил из-под наров заначку: пакет муки, чудом не промокший, и банку сгущенки. — Я у гуманитарщиков на прошлой неделе выменял. Думал, на праздник оставим. А праздник — он вот он, когда живы.
Началось великое таинство. В качестве миски использовали чистый пластиковый котелок. Яйца? Ну, яиц не было, зато был яичный порошок из гумки. Молоко? Сухое, разведенное в кружке. Сахар — по сусекам наскребли.
— Главное, мужики, — вещал Трофимыч, размешивая тесто штык-ножом, — это медитация. Блин — он как солнце. А нам солнца сейчас ой как не хватает.
Жарить решили на крышке от котелка — она плоская, удобная. Маслом смазывали по-старинке: куском сала, насаженным на вилку.
Первый блин, как водится, вышел комом. Точнее, он просто прилип к этой проклятой крышке и обуглился под аккомпанемент прилета где-то в паре сотен метров.
— О, — заржал Соник, — это не блин, это маскировка «уголек». Для ночных операций.
— Цыц, пехота, — огрызнулся Трофимыч. — Технологию отлаживаю.
И ведь отладил. Через десять минут по блиндажу поплыл такой запах, что у нас, кажется, даже мыши в щелях по стойке «смирно» вытянулись. Запах дома. Запах маминой кухни в воскресенье утром, запах мирной жизни, где самое страшное — это если сметана закончилась.
Мы пекли их по очереди. Каждый хотел прикоснуться к этому «солнцу». Переворачивали аккуратно, затаив дыхание.
— Гляди, какой кружевной! — шептал Саня, прижимая автомат к колену. — Прямо как у моей Галки. Она еще туда дырочки специально делала...
Снаружи бахнуло так, что с потолка посыпалась земля. Лампочка от аккумулятора моргнула и погасла. Мы замерли. В тишине было слышно только, как шкварчит масло на раскаленном железе.
— Не дрейфь, — раздался голос Трофимыча в темноте. — Тесто не уроните. Это святое.
Свет дали через минуту. Мы сидели, перемазанные сажей, в брониках, с оружием под рукой, и ели эти блины. Обжигались, макали их в сгущенку прямо пальцами.
— Знаешь, Трофимыч, — сказал я, проглатывая кусок, который почему-то встал комом в горле (и не от муки, а от чего-то другого), — я в «Ресторане Пушкин» в Москве ел блины за бешеные бабки. Так вот — то была чепуха. Вот это — настоящая высокая кухня.
— Высокая, — согласился Трофимыч. — Выше некуда. Почти у самого неба сидим.
Мы оставили пару блинов «духам подземелья» — положили на выступ у входа. А потом сидели и молчали. В ту ночь даже обстрелы казались какими-то далекими. В животе было тепло, а в душе — странная уверенность: раз мы здесь, в этой сырой яме, смогли испечь солнце, значит, и до настоящей весны доживем.
Помню, Соник тогда еще пошутил:
— Слышь, пацаны, а если нас сейчас с той стороны в тепловизор палят? Наверное, думают: «Что эти русские там делают? С ума сошли, печку так раскочегарили?»
— Пусть завидуют, — ответил Трофимыч, вытирая руки ветошью. — У них там гамбургеры из коробок, а у нас — Масленица. Русская душа — она, брат, на блинах держится.
И я тогда подумал, что он чертовски прав. Мы можем быть в грязи, в копоти, в аду, но пока мы помним запах домашних блинов — мы непобедимы.
Февраль 2025-го. Блиндаж. Пять мужиков и гора «солнц» на крышке котелка. Самый вкусный завтрак в моей жизни.
Записки Бойца