Ты мне противна уже 30 лет!

Ты мне противна уже 30 лет! - выдал муж прямо на годовщине, думая, что сейчас его поддержат. Но жена взяла микрофон и рассказала всю правду...

Зал ресторана был залит мягким золотистым сиянием хрустальных светильников. Вокруг круглых столов, сервированных безупречными белыми скатертями с акцентными алыми салфетками, расположились гости. В воздухе витал аппетитный запах жареного мяса, приправленного луком, который смешивался с дорогим парфюмом и более простым одеколоном. Звенели бокалы, и слышался приглушенный гомон голосов, переплетающийся с мелодиями аккордеона.

В центре внимания, за главным столом, сидела Наталья Николаевна. На ней было тёмно-синее платье, которое она приобрела ещё много лет назад для юбилея больницы. Её русые волосы были тщательно уложены, но её руки слегка дрожали, каждый раз, когда она поднимала бокал с компотом. Рядом с ней Алексей, с красным от выпитого лицом, громко смеялся над какой-то неуместной шуткой о семейной жизни. Его галстук съехал в сторону, а рубашка расстегнулась на груди. Напротив, словно царственная особа, восседала его мать, Людмила Анатольевна. Несмотря на свои годы, её спина была прямой, как струна, а седые волосы были собраны в тугой пучок. Её взгляд был острым, как бритва, и она пристально наблюдала за невесткой, не упуская ни одной детали: как та ест, как держит вилку, как отвечает на вопросы. "Тридцать лет вместе!" - объявил тамада, румяный мужчина в малиновом пиджаке. "Это настоящее достижение в наше непростое время! За молодожёнов!". Гости одобрительно зашумели, кто-то выкрикнул традиционное "Горько!", но Алексей лишь махнул рукой и икнул: "Да какое горько? Тридцать лет одного горького за глаза хватит любому мужику".

Несколько человек неловко засмеялись. Наталья почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Людмила Анатольевна сладко улыбнулась, обнажив коронки на передних зубах: "Алёша у нас всегда был таким шутником, с детства любил всех смешить. А вот наша Наташенька такая тихая, такая домашняя. Муж говорит "Молчи", она молчит. Свекровь просит - делает. Только вот детишек маловато родила: одного Русика да ещё вот Машеньку нашу подарила". Маша, пятнадцатилетняя девочка с тёмными косами и серыми глазами, съёжилась на стуле. Наталья заметила, как побледнели щёки дочери, как сжались её тонкие пальцы. "Мама Люда, не надо об этом", - тихо сказала она, стараясь не повышать голос. "А что не надо?" - Людмила Анатольевна изобразила наивное удивление, разводя руками. "Я же только хорошее говорю! Хозяйка отличная, борщ варит вкусно, рубашки гладит как надо, жена покорная, никогда голос не повышает. Только вот характер слишком уж молчаливая какая-то. Иногда смотришь на неё и думаешь: а что у неё в этой голове творится? О чём она там думает постоянно?". Наталья сжала руки под столом, ногти впились в ладони до боли. Тридцать лет одних и тех же упрёков: мало детей, слишком тихая, характер не тот, не умеет радовать мужа. А она молчала, терпела, собирала силы по крупицам. Елена, коллега из детского отделения больницы, наклонилась к ней через стол: "Наташа, ты как себя чувствуешь? Бледная совсем стала. Всё хорошо?". "Всё хорошо, Леночка", - прошептала Наталья, но голос дрожал.

Хорошего было мало. Алексей уже допивал третью стопку водки за последние полчаса. Его глаза блестели нездоровым блеском, руки немного тряслись. Он поправил галстук, встал, покачнулся, схватился за спинку стула, потом решительно взял со стола микрофон показать полностью