— Это вы сдали меня в детский дом, а теперь ждёте, что я вам помогу?

— Это вы сдали меня в детский дом, а теперь ждёте, что я вам помогу? — Пальцы побелели от напряжения, сжавшись в кулак

Татьяна проснулась не от звука, а от света. Солнце в этой квартире вело себя иначе, чем в общежитии при фабрике «Красный Октябрь». Там оно было скупым, процеженным сквозь немытые стёкла и вечные тополя, а здесь — лилось широким, золотым потоком, заливая пустой пол и белые стены, отражаясь от полированного ламината так, что слепило глаза.

Она потянулась на своей узкой раскладушке, чувствуя, как хрустят позвонки. Двадцать четыре года — а тело уже помнило и холодные смены в цеху, и ночёвки на вокзалах, и жесткие казённые матрасы. Квартира была крошечной, студия в пятнадцать квадратов на окраине города Вырица, но Татьяна до сих пор не могла поверить, что это место принадлежит только ей.

Вчера она получила ключи. Просто расписалась в трёх местах в местной администрации, и сурового вида женщина по имени Регина Аркадьевна вручила ей связку из двух ключей и брелока от домофона. Всё. Никто не орёт за стенкой, никто не ворует её тарелку с общей кухни, никто не храпит так, что дрожат перегородки. Единственный звук здесь — мерное гудение холодильника, который ей подарили всем коллективом, когда узнали о новоселье.

Татьяна встала, накинула старый махровый халат и подошла к окну. Четвёртый этаж, вид на старые липы и детскую площадку. В Вырице вообще было много зелени, почти по-деревенски, хотя до метро рукой подать. Она распахнула створку, впуская холодный апрельский воздух и отдалённый крик грачей.

На душе было странно и пусто. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Её научили не доверять тишине ещё в Специнтернате №4 города Невьянска.

Она простояла так, наверное, полчаса, пока в дверь не постучали. Не нажали на звонок — она ещё не успела его подключить, — а именно постучали, костяшками, сухо и требовательно. Тук-тук-тук. Три удара, как пароль.

Татьяна замерла. Никто не знал её адреса. Подруга Майя, с которой они вместе работали на упаковке, осталась в старой общаге и должна была приехать только в воскресенье. Социальный работник Светлана обещала навестить через две недели. Больше ей никто не звонил и не писал.

Она на цыпочках подошла к двери и прильнула к старому, заляпанному краской глазку. На лестничной клетке, тускло освещённой пыльной лампочкой, стояла женщина. Не старуха — именно женщина, лет шестидесяти, в дорогом тёмно-синем пальто из плотного драпа, с шёлковым платком на голове, завязанным под подбородком модным узлом, а не по-деревенски. В одной руке она держала лакированный ридикюль, в другой — сложенный пополам зонт-трость.

Но больше всего Татьяну поразило лицо. Аристократичное, с тонкими, сухими губами, собранными в надменную складку, и светлыми, почти прозрачными глазами навыкате. Она не озиралась, не переминалась с ноги на ногу — стояла ровно, как статуя, и смотрела прямо в глазок, будто точно знала, что на неё смотрят.

— Таня, я знаю, что ты дома. Открой, — голос был низким, с хрипотцой, и странным образом спокойным. Таким говорят не с чужими, а с теми, кому не нужно представляться.

Татьяна судорожно перебирала в памяти лица. Кто это? Из собеса? Но та дама была моложе. Из интерната? Исключено, оттуда никто не стал бы её искать. Может, какая-то комиссия? Но те предупреждают за месяц.

Она медленно повернула замок. Дверь легко отошла назад, открывшись на длину цепочки.

— Вы ошиблись. Я вас не знаю.

Женщина улыбнулась, и от этой улыбки у Татьяны пробежал мороз по спине. Не было в ней ни тепла, ни любезности — только холодное осознание собственной правоты.

— Меня зовут Маргарита Себастьяновна Гольц, — произнесла она с расстановкой, словно это имя должно было всё объяснить. — Я жена твоего покойного деда по отцовской линии. Приходилась, поправлюсь. Он умер три месяца назад.

Татьяна смотрела на неё, пытаясь осознать услышанное. Отец. Его отец… Она знала, что её родители погибли в автокатастрофе, когда ей было двенадцать, и что больше родственников не осталось. Именно поэтому...