11.03.2026 13:30
«Я не ту профессию выбрал»: от Третьяковки до МХТ
Сейчас я мало работаю в театре - в силу возраста. И пришел к выводу, что не ту профессию выбрал. Серьезно. Я очень любил живопись и даже занимался в художественной школе при Третьяковской галерее. Старую Третьяковку, в Лаврушинском переулке, я знаю по запаху, по скрипу полов. Где какая картина висит, кто ее писал и как… В позднем детстве и ранней юности я провел там несколько лет. А потом решил бросить это дело. Потому что мне говорили: "А на что ты будешь жить, кто тебя будет кормить?"
Также я любил Московский Художественный театр. Он околдовал меня своей атмосферой, тем, что было на сцене, и сам зал, созданный архитектором Шехтелем, и чайка на занавесе, и большое зрительское фойе, и громадный самовар - метра три - в буфете. И спектакли, которые заражали атмосферой, которая свойственна только этому театру. Например, "Три сестры" в постановке Немировича-Данченко. Я захотел стать артистом! Хотел попасть туда, в дом Прозоровых, помочь им чем-то… Все, что я наблюдал в Художественном театре, я наблюдал и в Третьяковской галерее: прошлое страны. Когда Немировича-Данченко спросили, о чем пьеса "Три сестры", он ответил: "Это тоска о жизни… Но не о той, которая сейчас, а о той, которая была".
Мой дедушка был художником, архитектором, и, копаясь в его письменном столе, где были засохшие краски, кисти, инструменты, я чувствовал прошлое, которое за его и моей спиной. И в Третьяковке, и в театре. Мне показалось, что Художественный театр более весом, чем галерея. И в один прекрасный день я изорвал свои холсты… Но смотрю сейчас на то, что оставил, и думаю: а зря я бросил это занятие. То, что я писал еще мальчишкой, дает основание полагать, что у меня были неплохие способности, я мог бы стать приличным художником. Сидел бы на пеньке, писал пейзаж, и никто бы не плевал мне в душу. Никто бы не критиковал меня - какой я… Смотрели бы на картину…
Также я любил Московский Художественный театр. Он околдовал меня своей атмосферой, тем, что было на сцене, и сам зал, созданный архитектором Шехтелем, и чайка на занавесе, и большое зрительское фойе, и громадный самовар - метра три - в буфете. И спектакли, которые заражали атмосферой, которая свойственна только этому театру. Например, "Три сестры" в постановке Немировича-Данченко. Я захотел стать артистом! Хотел попасть туда, в дом Прозоровых, помочь им чем-то… Все, что я наблюдал в Художественном театре, я наблюдал и в Третьяковской галерее: прошлое страны. Когда Немировича-Данченко спросили, о чем пьеса "Три сестры", он ответил: "Это тоска о жизни… Но не о той, которая сейчас, а о той, которая была".
Мой дедушка был художником, архитектором, и, копаясь в его письменном столе, где были засохшие краски, кисти, инструменты, я чувствовал прошлое, которое за его и моей спиной. И в Третьяковке, и в театре. Мне показалось, что Художественный театр более весом, чем галерея. И в один прекрасный день я изорвал свои холсты… Но смотрю сейчас на то, что оставил, и думаю: а зря я бросил это занятие. То, что я писал еще мальчишкой, дает основание полагать, что у меня были неплохие способности, я мог бы стать приличным художником. Сидел бы на пеньке, писал пейзаж, и никто бы не плевал мне в душу. Никто бы не критиковал меня - какой я… Смотрели бы на картину…