Это случилось в ночь, когда гималайские вершины казались не горами, а застывшими волнами океана, который вот-вот должен был разверзнуться.

Это случилось в ночь, когда гималайские вершины казались не горами, а застывшими волнами океана, который вот-вот должен был разверзнуться. Елена Ивановна Рерих сидела в своей комнате в долине Кулу, где семья обосновалась после долгих странствий. Свечи не горели — свет исходил откуда-то изнутри, из пространства между её сердцем и тем, что древние называли «чашей мира». Она не медитировала в привычном смысле: её сознание было слишком деятельным для пассивного созерцания. Она работала. Работала с огнём — той силой, которую Агни Йога называет «самым древним и самым молодым элементом», тем, из чего состоит Шамбала и что делает Шамбалу недоступной для тех, кто не научился гореть, не сгорая.
В тот вечер она получила письмо от Учителя М. — не бумажное, не через посыльного, а прямое, огненное: «Приготовь чашу. Сегодня ты войдёшь в сердце Шамбалы не как ученица, но как мать». Елена Ивановна поняла, что речь идёт не о физическом путешествии. Речь шла о том, что теософы называют «огненным опытом» — состоянии, когда душа выходит за пределы личности и соприкасается с тем, что Елена Петровна Блаватская называла «причиной всех причин». Она закрыла глаза. Мир вокруг — стол, книги, за окном шум реки — начал терять плотность. И в этом разрежении явилась Она.
Елена Ивановна Рерих в своих письмах позже запишет: «Женское начало Шамбалы — не символ и не аллегория. Это живая реальность, которую можно встретить, когда сердце очищено настолько, что способно принять всю боль мира без страха и без осуждения».
Она была прекрасна той красотой, которая не принадлежит ни одному возрасту и ни одной расе. Белая Тара — так её называют в тибетском буддизме, но Елена Ивановна узнала в ней не божество из пантеона, а ипостась самой Шамбалы, её женское лицо, которое редко являет себя воинам и искателям приключений. Тара была соткана из света, но не ослепительного, а мягкого, молочно-белого, как лунный свет, пролившийся на снег. В одной руке она держала цветок — белый лотос, который непрерывно распускался и закрывался, как сердце живого существа. В другой — чашу. Не золотую, не хрустальную, а как будто выплавленную из чистого страдания, которое превратилось в сострадание.
«Ты ищешь Владыку как грозного судию, — сказала Тара. Голос её не нарушал тишины, а углублял её, как камень, брошенный в воду, углубляет колодец. — Но Шамбала — это материнское лоно космоса. Только через принятие мира, каким бы уродливым он ни был, вы родите новый мир».
Елена Ивановна хотела ответить, но слова застревали в горле. Она вдруг осознала, что всю свою жизнь, все свои труды, всю свою преданность Учителям она строила на мужском понимании Шамбалы: как крепости, как битвы, как иерархии, как восхождения по ступеням. Но здесь, в присутствии Белой Тары, всё это рассыпалось, как шелуха. Оставалось только одно: пустота, наполненная любовью. И в этой пустоте Тара протянула ей чашу.
Из «Агни Йоги» (Живая Этика, § 105): «Сердце женщины, несущей свет, больше сердца воина, ибо воин сражается с врагом, а женщина принимает врага в своё сердце и превращает его в друга. Такова тайна Чаши: в ней нет различия между своим и чужим, между добром и злом — в ней есть только огонь, переплавляющий всё в единое».
Чаша не была тяжёлой. Но она была полной. Елена Ивановна заглянула внутрь и увидела не воду и не вино — она увидела лица. Тысячи, миллионы лиц. Лица голодных детей, лицо солдата, убивающего своего брата, лицо матери, потерявшей сына, лицо палача, лицо святого, лицо того, кто умирает в одиночестве в больничной палате. Все страдания мира, вся боль, которую человечество причинило себе и друг другу за тысячи лет, были спрессованы в этой чаше, как раскалённый уголь. И Тара предлагала ей выпить это.
«Не бойся, — сказала Тара, и в её глазах не было ни жалости, ни жестокости, а только знание. — Ты думаешь, что чаша отравит тебя. Но чаша — это ты. Вся боль мира уже есть в твоём сердце, ты просто не смела признаться себе в этом. Выпить чашу — значит перестать защищаться от страдания. Перестать говорить: "Это не моя в