12.04.2026 22:02
И тогда случилось то, чего Ефим не мог объяснить до конца своих дней.
И тогда случилось то, чего Ефим не мог объяснить до конца своих дней. Мираж не исчез, но преобразился. Беловодье — город с куполами — не ушёл, но рядом с ним, сквозь него, проступил другой город: с пагодами, ступами, мандалами. А потом ещё один — с минаретами. А потом ещё — без всяких зданий, просто свет, в котором растворялись все формы. И Рерих, Будда, Христос стали неотличимы друг от друга, слились в одну фигуру, которая повернулась к Ефиму и сказала: «Ты искал Беловодье как место. Но Беловодье — это не место. Это понимание того, что все дороги ведут к Одному. Имя Ему — Любовь. На любом языке».
Ефим рухнул на песок. Не от слабости — от полноты, которая разрывала его сердце. Он вдруг осознал, что всю жизнь его учили: «Наша вера — самая правильная, все остальные — еретики». И он верил этому, потому что боялся. Боялся, что без этой уверенности он останется один, без защиты, без Бога. А теперь в пустыне, где не было ни икон, ни священников, ни обрядов, он вдруг почувствовал, что Бог — везде. В каждом камне, в каждом песчинке, в Будде, который улыбался, и в Христе, который не осуждал. И это было страшнее, чем ад, потому что от этой любви нельзя было спрятаться за правильными словами.
Махатма Морья в письме к Синнету наставлял: «Человек создаёт образ Бога по своему подобию, а потом требует, чтобы все поклонялись этому образу. Но Бог не создан по чьему-либо подобию. Бог — это то, что остаётся, когда все образы исчезают. Беловодье, Шамбала, Рай — это разные имена для одной и той же реальности: состояния, в котором разделение исчезает. Но чтобы войти туда, нужно оставить за порогом гордость своей исключительности».
Когда Рерих подошёл к Ефиму, тот плакал, уткнувшись лицом в песок. Рерих молча положил руку ему на плечо. И в этом прикосновении не было ничего, кроме тепла. Ефим поднял голову и спросил: «Николай Константинович, а вы верите в Беловодье?» Рерих посмотрел на горизонт, где уже ничего не было — ни города, ни фигур, только голубая пустота. «Я верю в то, что человек должен искать, — ответил он. — Искать и не останавливаться. Беловодье — это не конечная станция. Это поезд. Главное — не выходить из него».
В тот же день, чуть позже, караван наткнулся на колодец, которого не было на картах. Вода была холодной и прозрачной, как слёзы. Ефим напился и вдруг сказал Рериху: «Я понял. Моё Беловодье — не там, за горами. Оно здесь. В вас. В Будде. В Христе. В этой воде. Я искал его тысячу лет, а оно ждало меня, когда я перестану делить мир на своих и чужих». Рерих ничего не ответил, только кивнул. Он знал: этот старый старообрядец только что совершил самый трудный переход — от веры к знанию.
Николай Рерих в «Алтай — Гималаи» писал: «Мы шли через пустыню, и старый проводник-старообрядец всё спрашивал меня о Беловодье. А потом он увидел Будду и Христа идущими рядом. И он заплакал. И я понял: его слёзы — это вода, которая родит новый материк. Не физический — духовный. Материк, где все храмы соединены невидимыми мостами. Имя этому материку — Беловодье-Шамбала».
Ефим прожил после этого ещё двадцать лет. Он больше никогда не вернулся в свой скит. Он остался в Индии, в ашраме, где вместе с буддистами и индуистами пел псалмы на церковнославянском. Его никто не понимал, но все чувствовали: в этом человеке нет ненависти. Он не перестал быть старообрядцем — он перестал быть фанатиком. И когда его спрашивали, как он, православный, может жить среди «язычников», он отвечал: «Христос сказал: "По тому узнают, что вы мои ученики, если будете любить друг друга". Он не сказал: "Если будете называть себя православными". Любовь — это язык, который не нуждается в переводе».
Однажды ночью, незадолго до смерти, Ефим позвал к себе Рериха (который был в тех краях проездом) и сказал: «Николай Константинович, я снова видел Беловодье. Но теперь оно не на Алтае и не в Тибете. Оно там, где двое или трое собраны во имя единой правды, не разделяя её на "нашу" и "вашу". Вы были правы: Шамбала и Беловодье — это одно. Имя этому — Сердце».
Рерих записал эти слова в дневник
Ефим рухнул на песок. Не от слабости — от полноты, которая разрывала его сердце. Он вдруг осознал, что всю жизнь его учили: «Наша вера — самая правильная, все остальные — еретики». И он верил этому, потому что боялся. Боялся, что без этой уверенности он останется один, без защиты, без Бога. А теперь в пустыне, где не было ни икон, ни священников, ни обрядов, он вдруг почувствовал, что Бог — везде. В каждом камне, в каждом песчинке, в Будде, который улыбался, и в Христе, который не осуждал. И это было страшнее, чем ад, потому что от этой любви нельзя было спрятаться за правильными словами.
Махатма Морья в письме к Синнету наставлял: «Человек создаёт образ Бога по своему подобию, а потом требует, чтобы все поклонялись этому образу. Но Бог не создан по чьему-либо подобию. Бог — это то, что остаётся, когда все образы исчезают. Беловодье, Шамбала, Рай — это разные имена для одной и той же реальности: состояния, в котором разделение исчезает. Но чтобы войти туда, нужно оставить за порогом гордость своей исключительности».
Когда Рерих подошёл к Ефиму, тот плакал, уткнувшись лицом в песок. Рерих молча положил руку ему на плечо. И в этом прикосновении не было ничего, кроме тепла. Ефим поднял голову и спросил: «Николай Константинович, а вы верите в Беловодье?» Рерих посмотрел на горизонт, где уже ничего не было — ни города, ни фигур, только голубая пустота. «Я верю в то, что человек должен искать, — ответил он. — Искать и не останавливаться. Беловодье — это не конечная станция. Это поезд. Главное — не выходить из него».
В тот же день, чуть позже, караван наткнулся на колодец, которого не было на картах. Вода была холодной и прозрачной, как слёзы. Ефим напился и вдруг сказал Рериху: «Я понял. Моё Беловодье — не там, за горами. Оно здесь. В вас. В Будде. В Христе. В этой воде. Я искал его тысячу лет, а оно ждало меня, когда я перестану делить мир на своих и чужих». Рерих ничего не ответил, только кивнул. Он знал: этот старый старообрядец только что совершил самый трудный переход — от веры к знанию.
Николай Рерих в «Алтай — Гималаи» писал: «Мы шли через пустыню, и старый проводник-старообрядец всё спрашивал меня о Беловодье. А потом он увидел Будду и Христа идущими рядом. И он заплакал. И я понял: его слёзы — это вода, которая родит новый материк. Не физический — духовный. Материк, где все храмы соединены невидимыми мостами. Имя этому материку — Беловодье-Шамбала».
Ефим прожил после этого ещё двадцать лет. Он больше никогда не вернулся в свой скит. Он остался в Индии, в ашраме, где вместе с буддистами и индуистами пел псалмы на церковнославянском. Его никто не понимал, но все чувствовали: в этом человеке нет ненависти. Он не перестал быть старообрядцем — он перестал быть фанатиком. И когда его спрашивали, как он, православный, может жить среди «язычников», он отвечал: «Христос сказал: "По тому узнают, что вы мои ученики, если будете любить друг друга". Он не сказал: "Если будете называть себя православными". Любовь — это язык, который не нуждается в переводе».
Однажды ночью, незадолго до смерти, Ефим позвал к себе Рериха (который был в тех краях проездом) и сказал: «Николай Константинович, я снова видел Беловодье. Но теперь оно не на Алтае и не в Тибете. Оно там, где двое или трое собраны во имя единой правды, не разделяя её на "нашу" и "вашу". Вы были правы: Шамбала и Беловодье — это одно. Имя этому — Сердце».
Рерих записал эти слова в дневник