27.06.2026 06:12
Все, кто интересуется моей жизнью, знают, что я люблю хорошо поесть.
Все, кто интересуется моей жизнью, знают, что я люблю хорошо поесть. После тридцати пяти лет, конечно, пришлось контролировать, сколько ты ешь. А после сорока…
Я уже не танцую, поэтому мне, в общем, все равно. Но я не хочу менять размер. Только поэтому. Меня больше ничего не волнует в этом смысле. Просто жизнь с животом мне не очень комфортна, а все остальное мне безразлично.
Дань физическому труду и эстетическому аспекту я уже отдал. Я прожил в таком виде, в котором пусть кто-нибудь еще попробует чего-нибудь достигнуть. Все. Теперь я могу делать что хочу.
Я не хочу знать ни про физкультуру, ни про спортзал, ни про занятия, ни про что.
Когда я говорю, что я ленивый, многие воспринимают это как кокетство. Потому что со стороны кажется: человек занимается делом, которое подразумевает бесконечную работу. Но это не работа. Это пахота.
Раневская была права: это каторга в цветах.
Когда я на это подписывался, я ведь не подозревал, что все будет именно так. Я тогда был романтик. А оказалось, что приходится, образно говоря, ножками молоко взбивать, чтобы получилось масло. Не самое приятное занятие.
Изнанку своего выбора я обнаружил довольно быстро. Почти сразу, через несколько лет, когда детская эйфория прошла и началось взросление. Стало сложно.
Но мама была настолько против моего решения уйти в балет, настолько против моих желаний, что я понял: я не хочу ей проигрывать. Я должен доказать, что права не она, а я.
У нас с ней всегда было так: если мама говорила «сделай так», я точно так не делал.
Я был настолько не маменькиным сынком, что это упрямство, наверное, во многом и стало моей движущей силой.
Я уже не танцую, поэтому мне, в общем, все равно. Но я не хочу менять размер. Только поэтому. Меня больше ничего не волнует в этом смысле. Просто жизнь с животом мне не очень комфортна, а все остальное мне безразлично.
Дань физическому труду и эстетическому аспекту я уже отдал. Я прожил в таком виде, в котором пусть кто-нибудь еще попробует чего-нибудь достигнуть. Все. Теперь я могу делать что хочу.
Я не хочу знать ни про физкультуру, ни про спортзал, ни про занятия, ни про что.
Когда я говорю, что я ленивый, многие воспринимают это как кокетство. Потому что со стороны кажется: человек занимается делом, которое подразумевает бесконечную работу. Но это не работа. Это пахота.
Раневская была права: это каторга в цветах.
Когда я на это подписывался, я ведь не подозревал, что все будет именно так. Я тогда был романтик. А оказалось, что приходится, образно говоря, ножками молоко взбивать, чтобы получилось масло. Не самое приятное занятие.
Изнанку своего выбора я обнаружил довольно быстро. Почти сразу, через несколько лет, когда детская эйфория прошла и началось взросление. Стало сложно.
Но мама была настолько против моего решения уйти в балет, настолько против моих желаний, что я понял: я не хочу ей проигрывать. Я должен доказать, что права не она, а я.
У нас с ней всегда было так: если мама говорила «сделай так», я точно так не делал.
Я был настолько не маменькиным сынком, что это упрямство, наверное, во многом и стало моей движущей силой.