16.07.2026 15:35
У меня очень плохой характер, как у зрителя.
У меня очень плохой характер, как у зрителя. Когда мне что-то не нравится, я ничего не могу с собой сделать, я не могу это смотреть. И к себе у меня отношение еще более циничное, нежели к другим.
По-моему, то ли в Японии, то ли в США, сейчас не помню, была пресс-конференция, и мы сидели – молодые звезды с нашей дирекцией, и нам задавали какие-то вопросы. Мне было тогда двадцать два или двадцать три года. И нас спрашивают: «Как понять, что у тебя получилось что-то в карьере?». Я говорю: «Ну, если я закончу танцевать и через двадцать лет кто-то обо мне вспомнит, значит, что-то получилось».
Уже прошло больше тринадцати лет, как я не выхожу на сцену в амплуа классических принцев. И каждый раз, когда я натыкаюсь на записи с собой, все равно смотрю одним глазом и думаю: «Ну вдруг это плохо?», но нет, мне не стыдно. Хотя есть большое количество людей, которые, как обычно, кричат, что это ужасно, бездарно, Цискаридзе распиаренный и так далее. Но у меня же есть свое ощущение, свое видение…
Когда я учился в школе, нас привезли на экскурсию в Клин, там, где дом Чайковского. Мне было, наверное, лет четырнадцать-пятнадцать, – и там висели костюмы знаменитых артистов. Я про себя подумал: «Вот я стану великим артистом, и здесь будет висеть мой костюм».
Прошло какое-то время, я встречаю директора музея, и она мне говорит: «Николай, вы мне подарите костюм»… Конечно, я подарил! Потом прошло еще какое-то время, и мне директор музея на Мойке говорит: «Николай, может, у вас есть костюм от "Пиковой дамы"?». А у меня за Германа Госпремия отдельная. И я думаю: а это круче любой Госпремии – в музее Пушкина на Мойке висит мой костюм!
И кто бы потом меня ни критиковал и ни говорил какие-то гадости, я все время себе говорю: «А я экспонат – какая мне разница?»
По-моему, то ли в Японии, то ли в США, сейчас не помню, была пресс-конференция, и мы сидели – молодые звезды с нашей дирекцией, и нам задавали какие-то вопросы. Мне было тогда двадцать два или двадцать три года. И нас спрашивают: «Как понять, что у тебя получилось что-то в карьере?». Я говорю: «Ну, если я закончу танцевать и через двадцать лет кто-то обо мне вспомнит, значит, что-то получилось».
Уже прошло больше тринадцати лет, как я не выхожу на сцену в амплуа классических принцев. И каждый раз, когда я натыкаюсь на записи с собой, все равно смотрю одним глазом и думаю: «Ну вдруг это плохо?», но нет, мне не стыдно. Хотя есть большое количество людей, которые, как обычно, кричат, что это ужасно, бездарно, Цискаридзе распиаренный и так далее. Но у меня же есть свое ощущение, свое видение…
Когда я учился в школе, нас привезли на экскурсию в Клин, там, где дом Чайковского. Мне было, наверное, лет четырнадцать-пятнадцать, – и там висели костюмы знаменитых артистов. Я про себя подумал: «Вот я стану великим артистом, и здесь будет висеть мой костюм».
Прошло какое-то время, я встречаю директора музея, и она мне говорит: «Николай, вы мне подарите костюм»… Конечно, я подарил! Потом прошло еще какое-то время, и мне директор музея на Мойке говорит: «Николай, может, у вас есть костюм от "Пиковой дамы"?». А у меня за Германа Госпремия отдельная. И я думаю: а это круче любой Госпремии – в музее Пушкина на Мойке висит мой костюм!
И кто бы потом меня ни критиковал и ни говорил какие-то гадости, я все время себе говорю: «А я экспонат – какая мне разница?»