12.05.2026 18:27
"Когда завод закрыли, взрослые мужики и деды, которые там работали, они просто плакали все", - Константин Литвин, главный художник завода «Красный май…
"Когда завод закрыли, взрослые мужики и деды, которые там работали, они просто плакали все", - Константин Литвин, главный художник завода «Красный май» с 1986 по 2002 гг.
─ В 90-е годы, когда директором был Леонид Дмитриевич Шапиро, завод выживал. Мы шли даже достаточно прилично по сравнению с другими. Потом Шапиро ушёл на пенсию, была какая-то чехарда с руководством, но мы ещё работали, наконец, в 2002 году пришёл новый директор Валов, поставили его питерские товарищи вместе с тогдашним мэром города Хасаиновым. Для начала они решили приватизировать завод. Для того чтобы купить его за копейки, они его обанкротили. Они обанкротили, погасили все печи и разогнали всех сотрудников. Это был 2002 год. Завод они получили, но обратно он не заработал. Что-то подобное переживали тогда все большие стекольные заводы. И Гусь-Хрустальный, и Дятьково, они перебирались из одного банкротства в другое, третье, но оставались на плаву. Так, худо-бедно, но шевелились. А вот наш, в общем, пошёл ко дну.
А вообще наш завод был третьим по величине стекольным заводом в стране. Гусь-Хрустальный, Дятьково и «Красный Май». Лучший период его деятельности – это было более трех тысяч работающих и очень широкий ассортимент посуды и осветительной арматуры. В общем, один из лучших заводов был. И первый завод по цветному стеклу, наверное, вообще лучший в стране. У нас варили такие стекла, как сульфидное, рубиновое и так далее. Неслучайно заказ на кремлёвские звезды именно мы получили. Это была гордость страны.
Теперь там ничего не осталось кроме музея. Сначала они распродали всё, что было железного, на металлолом, а закончили тем, что разбирали все перегородки кирпичные, которые в цехах были, продавали кирпич и сдавали цеха. Хотя перед окончательным закрытием мы их уговорили, они включили печь, и эта печь каждый месяц давала прибыль в миллион рублей. По тем временам это были очень приличные деньги. Я им говорил, как главный художник: «Включите печь, мы сделаем ассортимент и заработаем энное количество денег, построим ещё две печи, потом купим новую линию и так далее. Нельзя сказать, что никто не покупал продукцию. У нас же были ещё такие вещи, как листовое стекло цветное. Мы были монополисты. Никто в стране больше не делал вот это цветное узорчатое стекло, стекло с рисунком, оно ещё и армированное. Индийское, которое экспортировали, было на несколько порядков дороже. Строительные и мебельные компании с радостью покупали это стекло. Но эти странные люди, появившиеся в совете директоров, не слушали меня, не слушали других специалистов и занимались только тем, что выводили деньги из предприятия. Некомпетентность – вот что похоронило наш завод.
Мы-то с женой нормально пережили, мы художники, у нас мастерская, занимаемся холодной обработкой. Набрали заказов, делаем выставки, ведём достаточно активную творческую жизнь. А вот для многих рабочих остановка завода оказалась равносильна смерти.
Поскольку предприятие был градообразующим, на нём в поселке работали почти все. Кто-то после закрытия поехал охранником работать, кто-то в Москву, кто-то уехал на другие заводы, кто-то спился, кто-то умер, кто-то вообще покончил с собой. Жутко. Просто об этом без слёз невозможно говорить. Понимаете, многие мастера обладали узкой специальностью при очень высокой квалификации, к работе своей относились с гордостью и уважением, – и вдруг оказались у разбитого корыта. Другие заводы тогда тоже на ладан дышали, работы по специальности нет, и когда такой мастер идёт охранником устраиваться, это, конечно, трагедия.
Когда завод закрыли, взрослые мужики и деды, которые там работали, они просто плакали все. Они остановили печи со стеклом, полные печи. Обычно печь, когда останавливают, её всю вычерпывают, её вырабатывают полностью для того, чтобы потом зажечь. А здесь печи были просто выключены, и всё. Мужики ревели. Это же означало, что всё, конец, песня спета, продолжения не будет. Я говорил, просто прокатилась серия самоубийств. Завод – это же не оборудование, это люди. Они тут
─ В 90-е годы, когда директором был Леонид Дмитриевич Шапиро, завод выживал. Мы шли даже достаточно прилично по сравнению с другими. Потом Шапиро ушёл на пенсию, была какая-то чехарда с руководством, но мы ещё работали, наконец, в 2002 году пришёл новый директор Валов, поставили его питерские товарищи вместе с тогдашним мэром города Хасаиновым. Для начала они решили приватизировать завод. Для того чтобы купить его за копейки, они его обанкротили. Они обанкротили, погасили все печи и разогнали всех сотрудников. Это был 2002 год. Завод они получили, но обратно он не заработал. Что-то подобное переживали тогда все большие стекольные заводы. И Гусь-Хрустальный, и Дятьково, они перебирались из одного банкротства в другое, третье, но оставались на плаву. Так, худо-бедно, но шевелились. А вот наш, в общем, пошёл ко дну.
А вообще наш завод был третьим по величине стекольным заводом в стране. Гусь-Хрустальный, Дятьково и «Красный Май». Лучший период его деятельности – это было более трех тысяч работающих и очень широкий ассортимент посуды и осветительной арматуры. В общем, один из лучших заводов был. И первый завод по цветному стеклу, наверное, вообще лучший в стране. У нас варили такие стекла, как сульфидное, рубиновое и так далее. Неслучайно заказ на кремлёвские звезды именно мы получили. Это была гордость страны.
Теперь там ничего не осталось кроме музея. Сначала они распродали всё, что было железного, на металлолом, а закончили тем, что разбирали все перегородки кирпичные, которые в цехах были, продавали кирпич и сдавали цеха. Хотя перед окончательным закрытием мы их уговорили, они включили печь, и эта печь каждый месяц давала прибыль в миллион рублей. По тем временам это были очень приличные деньги. Я им говорил, как главный художник: «Включите печь, мы сделаем ассортимент и заработаем энное количество денег, построим ещё две печи, потом купим новую линию и так далее. Нельзя сказать, что никто не покупал продукцию. У нас же были ещё такие вещи, как листовое стекло цветное. Мы были монополисты. Никто в стране больше не делал вот это цветное узорчатое стекло, стекло с рисунком, оно ещё и армированное. Индийское, которое экспортировали, было на несколько порядков дороже. Строительные и мебельные компании с радостью покупали это стекло. Но эти странные люди, появившиеся в совете директоров, не слушали меня, не слушали других специалистов и занимались только тем, что выводили деньги из предприятия. Некомпетентность – вот что похоронило наш завод.
Мы-то с женой нормально пережили, мы художники, у нас мастерская, занимаемся холодной обработкой. Набрали заказов, делаем выставки, ведём достаточно активную творческую жизнь. А вот для многих рабочих остановка завода оказалась равносильна смерти.
Поскольку предприятие был градообразующим, на нём в поселке работали почти все. Кто-то после закрытия поехал охранником работать, кто-то в Москву, кто-то уехал на другие заводы, кто-то спился, кто-то умер, кто-то вообще покончил с собой. Жутко. Просто об этом без слёз невозможно говорить. Понимаете, многие мастера обладали узкой специальностью при очень высокой квалификации, к работе своей относились с гордостью и уважением, – и вдруг оказались у разбитого корыта. Другие заводы тогда тоже на ладан дышали, работы по специальности нет, и когда такой мастер идёт охранником устраиваться, это, конечно, трагедия.
Когда завод закрыли, взрослые мужики и деды, которые там работали, они просто плакали все. Они остановили печи со стеклом, полные печи. Обычно печь, когда останавливают, её всю вычерпывают, её вырабатывают полностью для того, чтобы потом зажечь. А здесь печи были просто выключены, и всё. Мужики ревели. Это же означало, что всё, конец, песня спета, продолжения не будет. Я говорил, просто прокатилась серия самоубийств. Завод – это же не оборудование, это люди. Они тут