Сестра два года не разговаривала со мной из-за маминой квартиры.

Сестра два года не разговаривала со мной из-за маминой квартиры. Вчера я узнала правду
Нотариус перевернул страницу и зачитал последний абзац. Я сидела в кожаном кресле, а пальцы впивались в подлокотники так, что ногти побелели. Рядом — Наташа, старшая сестра. Она смотрела прямо перед собой, ровная, неподвижная, будто вмёрзшая в стул.

Как нормализовать вес, вернуть энергию и полюбить своё тело за 21 день за счёт персонального меню без голодовок и подсчёта калорий

Бесплатный марафон по нутрициологии: составьте рацион, который подстраивается под ваш ритм жизни

Записаться на марафон →

— Квартиру по адресу Кленовая, дом восемь, квартира тридцать один — завещаю дочери Куликовой Анне Сергеевне.
Наташа повернула голову. Медленно, как в замедленной съёмке. Посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то, от чего по рёбрам прошёл холод. Не злость. Хуже. Узнавание. Будто она всегда знала, что так будет, и всё равно надеялась.
Поднявшись, сестра молча вышла из кабинета. Каблуки простучали по коридору, хлопнула входная дверь, а на столе нотариуса осталась лежать её ручка — дорогая, с золотым зажимом. Забирать не вернулась.
С того дня Наташа не взяла трубку ни разу. Два года. Ни на день рождения, ни на Новый год, ни когда я написала, что попала в больницу с пневмонией. Тишина, глухая и плотная, словно кто-то заложил кирпичами дверной проём между нами.
Два года я думала — обида, зависть, боль. Думала, Наташа считает, что я подговорила маму, переписала завещание, обманула. Думала, сестра ненавидит меня за квадратные метры. Вчера узнала: мама защищала не меня. Мама защищала Наташу. От её собственного мужа.
Знала бы я это тогда, в кабинете нотариуса, — догнала бы сестру и не отпустила.
Мы росли в той самой квартире на Кленовой. Две комнаты, кухня с окном во двор и балкон, на котором мама каждую весну высаживала герань в жестяных банках. Отец ушёл, когда мне было шесть, Наташе — одиннадцать. Мама работала медсестрой в поликлинике, подрабатывала дежурствами по ночам, а днём умудрялась встречать нас из школы с горячими пирожками в фольге. Руки у неё всегда пахли хлоркой и сдобой одновременно.
Наташа была старшей и правильной. Красный диплом, бухгалтерия, ранний брак. Игорь появился в её жизни, когда ей исполнилось двадцать два. Высокий, с уверенным рукопожатием и привычкой называть всех женщин «дорогая». Маму он звал по имени-отчеству — Вера Ивановна, — а она при нём поджимала губы и молчала. Тонкие морщины вокруг рта становились глубже, но Наташа этого не замечала. Или не хотела замечать.
Я вышла другой — ни диплома, ни раннего брака. Официантка, потом менеджер в турагентстве, потом снова официантка. Съёмные комнаты, случайные романы, вечное «Аня, ну когда ты уже устроишься». К тридцати годам вернулась на Кленовую, потому что мама стала болеть, а Наташа с Игорем жили на другом конце города и приезжали по субботам. Наташа привозила продукты и лекарства, а Игорь сидел в машине. Мама смотрела в окно на его джип во дворе и качала головой, а я ловила в её взгляде что-то тяжёлое, непроговорённое.
— Опять не зашёл? — спрашивала я.
— А зачем ему, — мама отворачивалась от окна и шла ставить чайник.
Последний год мамы я провела рядом. Кормила, носила на руки до ванной, когда ноги перестали держать, читала вслух газеты, которые она любила. Наташа приезжала реже — Игорь жаловался, что бензин дорогой, что суббота единственный выходной, что тёща всё равно не узнаёт. Мама узнавала. До последнего дня узнавала всех и каждого. Голова была ясная, а тело — нет.
За неделю до конца мама попросила позвать нотариуса. Я удивилась — раньше о квартире не заговаривала ни разу. Приехал сухой мужчина в сером костюме, закрылся с мамой в комнате на сорок минут. Выйдя, кивнул мне и ушёл. Мама лежала на подушках, а пальцы мяли край одеяла.
— Мам, что ты написала?
— Что нужно, — она закрыла глаза. — Потом поймёшь.
Не поняла. Ни тогда, ни после похорон, ни в кабинете нотариуса. Два года носила в себе тупую вину, будто украла у сестры то, что ей полагалось. Наташа — старшая, Наташа — правильная, Наташа заслуживала половину. А получила молчание и мамину подпись не в свою пользу.
Вчера позвонила тётя Люда, мамина сестра. Восемьдесят один год, плохо слышит, но говорит так, что каждое слово — гвоздь.
— Аня, приедь. Разговор есть. Не