КТО ИЗ НИХ ДВОИХ БЫЛ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ГЛУХ: ЗВОНАРЬ ИЛИ ПРОФЕССОР?

КТО ИЗ НИХ ДВОИХ БЫЛ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ГЛУХ: ЗВОНАРЬ ИЛИ ПРОФЕССОР?

Он лез на башню наказать «пьяного» звонаря. Грохот сводил с ума. Но наверху не было бутылок. Дверь распахнулась, и он увидел то, от чего его научная спесь сменилась ужасом...

Клавиша «BackSpace» хрустнула под пальцем, как сустав.

Профессор Плотников замер, глядя на мигающий курсор. Курсор пульсировал в такт крови, стучащей в левом виске, но совершенно не попадал в тот чудовищный, рваный ритм, что обрушивался с улицы.

— А-рит-ми-я, — процедил он сквозь зубы, словно сплевывая косточку.

Звон был не просто громким. Он был физиологически омерзительным. Это была не музыка, не «малиновый перезвон», о котором так любят писать в елейных брошюрах, и даже не сигнал тревоги. Это был хаос. Будто кто-то огромный и вдрызг пьяный взял ведро с болтами и со всего размаху швырял его о чугунную стену.

Плотников поморщился. На мониторе застыла недописанная фраза: «Религиозный экстаз есть лишь сбой в лимбической системе, попытка мозга структурировать пустоту...».

Структурировать. Ха! Как тут структурируешь мысль, когда воздух в комнате дрожит, словно желе?

Стекла в старых деревянных рамах дребезжали мелко и жалобно, вторя каждому удару.

Блам! — пауза. Блам-блам! — суматоха, спотыкание. Снова пауза, долгая, мучительная, когда ждешь удара, а его нет. И вдруг, когда тело чуть расслабляется — БЛАМ! — прямо по оголенным нервам.

Профессор схватил со стола стакан с остывшим чаем. Вода в нем шла кругами.

— Издевательство, — выдохнул он.

Он специально снял этот дом на окраине Зарайска. Ему нужна была стерильная тишина, чтобы закончить труд всей жизни — «Анатомия иллюзий».

Издательство ждало рукопись к осени. Плотников распланировал каждый день: подъем в шесть, кофе, четыре часа работы, прогулка.

Но он не учел этот храм через забор. И этого звонаря.

Звонарь явно был либо идиотом, либо садистом. Никакого музыкального рисунка. Сплошная какофония, от которой у Плотникова, человека с абсолютным слухом и докторской степенью, сводило скулы. Казалось, металл визжит от боли, когда по нему бьют.

Очередной удар был таким сильным, что с полки упала стопка книг.

Это стало последней каплей. Чаша терпения, как и фарфоровая чашка в его руке, дала трещину. Плотников с грохотом отодвинул стул.

— Хватит! — рявкнул он в пустоту комнаты. — Я ему сейчас устрою акустический шок. Я ему так объясню физику звука, что он к веревке до Страшного суда не подойдет.

Он набросил пальто прямо на домашнюю рубашку, сунул ноги в ботинки, даже не зашнуровывая, и вылетел на крыльцо.

Весенний воздух, сырой и вязкий, пах мокрой землей и прелыми листьями, но Плотников чувствовал только запах собственной ярости. Он пересек двор быстрыми, рубящими шагами, перемахнул через низкую калитку церковной ограды. В храме никого не было — служба кончилась, или ее вообще не было. Тем лучше. Не придется объясняться со старухами у свечного ящика.

Он нашел боковую дверь, ведущую на колокольню. Она была не заперта, только скрипнула ржавыми петлями, словно предупреждая: «Не ходи».

Винтовая лестница пахла голубиным пометом, известкой и старым холодом, который копится в толстых стенах столетиями. Ступени были крутыми, истертыми в середине до ямок миллионами подошв. Плотников начал подъем.

Его дыхание сбилось уже на втором пролете. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в уши глухими толчками.

Блам!

Здесь, внутри каменной трубы, звук был плотным, как вода. Он давил на перепонки, вдавливал глаза внутрь черепа. Вибрация проникала через подошвы ботинок, поднималась по икрам, заставляя колени дрожать.

Плотников хватался за поручень, покрытый липкой черной пылью, и подтягивал свое грузное, не привыкшее к нагрузкам тело вверх.

«Пьяница», — думал он, глотая злой воздух. — «Наверняка сидит там с бутылкой "Кагора" и куражится. Люмпен. Паразит. Я напишу архиерею. Я в полицию позвоню за хулиганство. Нарушение санитарных норм по уровню шума...»