ПОЧЕМУ УЧИТЕЛЬНИЦА МУЗЫКИ ПРОМЕНЯЛА РОЯЛЬ НА ГРЯЗНУЮ ЛАВКУ ПЕРРОНА?

ПОЧЕМУ УЧИТЕЛЬНИЦА МУЗЫКИ ПРОМЕНЯЛА РОЯЛЬ НА ГРЯЗНУЮ ЛАВКУ ПЕРРОНА?

Вокзал кишел «волками». Лена видела, как к наивной девочке подошел вербовщик. Она хотела сбежать, но тут её «чокнутая» тетка бросилась бандиту наперерез. Лена ждала позора, но увиденное заставило её онеметь...
***
Осень девяносто третьего года выдалась такой промозглой, что казалось, сам воздух состоял из серого льда и тревоги. Вокзал гудел. Люди сновали с огромными клетчатыми сумками, толкались, кричали, спешили уехать куда угодно, лишь бы подальше от неопределенности.

Лена стояла у газетного киоска, подняв воротник своего нового, «фирменного» пальто. Ей было зябко не от ветра, а от взгляда. Она чувствовала, что она здесь. Тетя Валя.

Валентину Петровну, её родную тетку, в семье старались не упоминать. Говорили коротко: «Чудачит». После того как пропала её дочь, Анечка, скрипачка с большими глазами, Валентина Петровна будто выцвела. А потом и вовсе ушла из музыкальной школы, где проработала тридцать лет, и стала пропадать здесь, на вокзале.

Лена скосила глаза. Тетка сидела на деревянной лавке у стены, сжавшись в комок. На ней было нелепое, слишком широкое драповое пальто, из-под которого торчала еще одна кофта, а на голове — сбившийся набок вязаный берет ядовито-лилового цвета. Она что-то бормотала, перебирая в руках старый, потертый пакет.

Лену обожгло стыдом. Рядом стоял Вадим, её коллега, красивый, успешный, в кожаной куртке. Он брезгливо морщился, глядя в сторону лавки:

— Ну и контингент... Везде жулье да пьянь. Держи сумку крепче, Лен.

— Да, — тихо отозвалась она, отступая за спину Вадима. Только бы тетка не заметила. Только бы не окликнула. Лена помнила её другой: статной, за роялем, с прямой спиной. Видеть это падение было невыносимо. Сердце сжалось не от жалости, а от малодушного страха быть узнанной. «Зачем она здесь? Зачем позорит нас? Сидела бы дома...».

Вокзальное радио прохрипело о прибытии поезда из Тамбова. Толпа качнулась. Через минуту в зал ожидания хлынул поток людей. Впереди шла девчушка — совсем еще ребенок, лет семнадцати. Светлая челка, распахнутые, испуганные глаза и огромный, перевязанный бечевкой чемодан. Она озиралась, явно кого-то высматривая, но никто её не встречал.

И тут к ней отделилась тень от стены.

К девочке подошел парень. Не бандит с большой дороги, нет. Приличный, в дубленке, с мягкой, вкрадчивой улыбкой. Лена знала этот тип. «Менеджеры по подбору персонала». В газетах писали, куда пропадают такие девочки, доверившиеся обещаниям о «работе фотомоделью за границей».

Парень взял девочку за локоть. Лена видела, как он наклонился к её уху, что-то быстро говоря. Девчонка закивала, улыбнулась доверчиво. Он уже потянул её к выходу, туда, где на площади чернели машины без шашечек.

Лена дернулась. Совесть кольнула иглой: «Надо вмешаться». Но страх сковал ноги. «А вдруг у него нож? А вдруг "крыша"? Что я могу, я одна...».

И тогда поднялась тетя Валя.

Она не пошла — она посеменила к ним, странно прихрамывая, размахивая руками, как мельница. Её берет сполз на глаза, а голос, тот самый поставленный голос учителя музыки, вдруг зазвучал визгливо и надрывно:

— Машка! Внученька! Нашлась! Ох, паразитка, мать с ума свела, а сама тут с кавалерами!

Она налетела на них вихрем. Вцепилась в девчонку грязными, шершавыми руками, прижала к своему многослойному пальто.

Девчонка опешила, попыталась вырваться:

— Вы кто? Я не Маша, отпустите!

Парень в дубленке побагровел.

— Ты чего, бабка? Спятила? Иди проспись!

Но Валентина Петровна не отступала. Она вдруг перестала кричать.

Она посмотрела на парня снизу вверх — из-под нелепого берета. И в этом взгляде не было ни капли безумия. Был лед. Такой страшный, спокойный лед, от которого Лене, стоявшей в десяти метрах, стало не по себе.

Валя приблизила лицо к его дубленке и тихо, так, чтобы слышал только он и девчонка, сказала: