— Отпусти её, гнида.

— Отпусти её, гнида. Там, у второго входа, ОМОН рейд начинает.

Если я сейчас заору — всех повяжут. И тебя, и твоего хозяина. Тебе проблемы нужны?

Парень дернулся, оглянулся на двери. На вокзалах в те годы рейды были делом обычным. Он сплюнул под ноги, резко выдернул руку.

— Черт с вами, полоумные... — и быстро, не оборачиваясь, растворился в толпе.

Девчонка стояла, дрожа, вжимая голову в плечи.

— Мне тетя обещала... работа... — прошептала она, глядя вслед «доброму дяде».

— Тетя... — голос Валентины Петровны вдруг изменился. Стал глубоким, грудным, бархатным, как раньше, на уроках.

— Дурочка ты, скрипка ты моя ненастроенная. Нет там никакой работы. Съели бы тебя. Пойдем.

Лена, оставив Вадима («Я сейчас, в туалет!»), побежала за ними. Она нашла их в углу, возле батареи, где было потише.

Тетя Валя сидела на корточках перед девчонкой и копалась в своем потертом пакете. Лена подошла тихо. В горле стоял ком, мешая дышать.

— Тетя Валя...

Женщина вздрогнула, резко обернулась, закрывая собой девчонку, словно птица крылом. Но, увидев племянницу, обмякла. На миг в её глазах мелькнула та самая, прежняя интеллигентная растерянность, какую Лена помнила по урокам музыки.

Валентина Петровна поспешно поправила сбившийся берет, пытаясь придать себе «приличный» вид, хотя в этом пальто это было невозможно.

— Леночка? — голос её дрогнул, стал тихим, домашним. — А ты... ты не стой рядом, деточка. От меня вокзалом пахнет. Угольной пылью. Перед коллегами неудобно будет.

Лена посмотрела на неё. Потом на девочку, которая все еще всхлипывала, вцепившись в рукав спасительницы. Потом перевела взгляд на пакет, который тетя Валя прижимала к груди.

В пакете не было бутылок. Не было мусора.

Сверху лежал потрепанный томик псалтири с закладками из трамвайных билетов. А под ним — аккуратно свернутая стопка денег.

Мятые, грязные купюры девяносто третьего года — разноцветные бумажки, которые обесценивались быстрее, чем люди успевали их заработать.

— Не хватает, — буднично, без всякого надрыва сказала Валентина Петровна, пересчитывая эту жалкую пачку узловатыми, красными от холода пальцами.

— До Рязани билеты подорожали вчера. На сто рублей не хватает. А ей нельзя тут ночевать, Лена. Вокзал ночью — это пасть. Проглотит и косточек не выплюнет. Как Анечку...

Она не договорила. Имя дочери повисло в холодном воздухе.

— Я сейчас, — хрипло сказала Лена.

Она рванула молнию на своей дорогой импортной сумке. Достала кошелек. Вадим там, у киоска, наверняка уже потерял её, но это было неважно.

Лена выгребла всё, что было. И те сто рублей, и еще, и еще.

— Вот. Здесь на купе хватит. И на чай с сахаром.

Тетя Валя посмотрела на деньги, потом на Лену. В её глазах не было униженной благодарности нищенки. В них светилось строгое, скорбное достоинство.

— Спаси тебя Христос, Лена, — просто сказала она. — Беги. Иди к своим.

Лена не ушла.

Она взяла девочку за одну руку, а свою «странную» тетку — за другую. Крепко. Так, что Вадим, издали увидевший эту сцену, застыл с открытым ртом.

Лене было всё равно. Стыд, который жег её еще пять минут назад, исчез, сгорел без остатка. Вместо него в груди разливалась горячая, щемящая тишина.

Они дошли до кассы. Лена стояла рядом, пока тетя Валя, привычно ругаясь с кассиршей своим сценическим «безумным» голосом, выбивала нижнюю полку.

Когда билет был куплен, и девчонка убежала на перрон, Валентина Петровна устало присела на скамью.

— Устала я сегодня, Леночка. Ноги гудят, — сказала она, и вдруг улыбнулась.

— Зато одной душой меньше у волка в зубах.

Лена посмотрела на её руки. На пальцах, огрубевших от холода и грязи, она заметила старое, тоненькое серебряное кольцо — то самое, что тетя носила еще в музыкальной школе.

«Она не играет уже три года, — подумала Лена, глядя на своды вокзала, где под потолком, в сизой дымке, кружили голуби.