Храм наш был бедненький, но намоленный так, что воздух казался густым.

Храм наш был бедненький, но намоленный так, что воздух казался густым. Иконы старые, бумажные, в простых киотах, рушники вышитые — местные бабушки приносили. Вместо паникадила — простая лампа. Но когда отец Игорь выходил с кадилом, всё преображалось.

Он служил не «по-написанному», а «по-живому». Каждое «Господи, помилуй» выдыхал, как будто последний раз просит.

Я стояла на клиросе, дочки рядом жались, как цыплята. Пели мы просто, без консерваторских изысков, но старательно.

«Херуви-и-и-им», — тянул мой голос, а краем глаза я следила за мужем.

Вот он стоит у Престола. Руки подрагивают — не от страха, от трепета. И от холода, может быть. Он часто растирал пальцы, прежде чем взять Чашу. Спина чуть согнута — сказывались двадцать лет ношения креста, и того, что на груди, и того, житейского, невидимого. Седина уже посеребрила виски, морщины прорезали лоб, но когда он оборачивался к народу, чтобы сказать «Мир всем», лицо его разглаживалось. Оно светилось тихим, ровным светом лампадки, которой не страшны сквозняки.

В тот день, помню, было особенно много детей в храме. И наши, и приходские. Шум, возня. Кто-то уронил свечку, кто-то захныкал.

Другой бы священник нахмурился, сделал замечание. А отец Игорь вышел на проповедь, посмотрел на эту галдящую стайку и улыбнулся:

— Слышите? — спросил тихо.

Все замерли.

— Это жизнь шумит. Значит, жив Господь в нас. Не шикайте на детей. Они Богу ближе, чем мы с нашими умными книжками.

Ангелы ведь тоже, наверное, не по стойке смирно на небе стоят, а радуются.

После службы мы вернулись домой — опять через улицу, через этот кусачий минус сорок. В доме было жарко натоплено. Отец Игорь, сняв тяжелую фелонь, но оставшись в подряснике, сел за стол. Он устало опустил руки на клеенку, и я увидела, какие они у него… рабочие. Не белые, холеные руки «духовного лица», а руки сельского мужика — с въевшейся в подушечки землей, с мозолями от топора (дрова-то сам колол), со шрамом от пилы на большом пальце.

Я молча поставила перед ним большую кружку с горячим чаем. Он обхватил её обеими ладонями, зажмурился.

— Слава Тебе, Боже… — выдохнул он. — Лен, знаешь…

— Что? — я резала хлеб, стараясь, чтобы ломти были ровными.

— Хорошо мы живем. Трудно, а хорошо. Стена тонкая, а благодать — толстая. — Он усмехнулся своей шутке.

Дети облепили его со всех сторон. Кто на колени лезет, кто на плечи виснет.

— Пап, а пап, а ты видел, как Мишка свечку сжевал?

— Пап, а Бог спать ложится?

Он гладил их по головам — всех разом и каждого отдельно. В этом жесте была какая-то щемящая прощальная нежность, которую я тогда не считала, пропустила. Мы ведь думаем, что счастье — это навсегда. Что эта кухня, этот пар от чая, этот гул голосов будут длиться вечно. Что стена между нами и бедой — каменная, непробиваемая.

А она оказалась тоньше листа бумаги.

Двадцать лет он служил. Двадцать лет мы строили этот «ковчег» в бывшем детсаду. И не знали, что уже запущен обратный отсчет, что уже соткан тот самый, последний день.

***

Осень семнадцатого года выдалась хмурой, свинцовой. Ветер не свистел, а выл в печной трубе, как будто отпевал кого-то заранее.

Батюшка в те дни стал каким-то прозрачным. Нет, он так же шутил за обедом, так же проверял дневники у мальчишек, но взгляд его всё чаще уходил куда-то сквозь стены, сквозь наши занавески в цветочек, туда — где нет ни времени, ни границ.

Однажды вечером он задержался в храме. Я заглянула: он стоял у престола, даже свечи не зажег. Просто стоял в темноте, положив руку на Евангелие.

— Игорь? — позвала я тихо.

Он вздрогнул, обернулся. Улыбка вышла виноватой.

— Знаешь, Лен, — сказал он странно, — а ведь там, у Бога, нет «вчера» и «завтра». Там всегда «сейчас».

И провел ладонью по воздуху, словно погладил кого-то невидимого.