Он смотрел на портрет человека — властного, лощеного, в чьем взгляде читалось презрение к миру.

Он смотрел на портрет человека — властного, лощеного, в чьем взгляде читалось презрение к миру.

Смотрел как на покойника в гробу.

— Знавал я его, — ответил Михаил. Голос его прозвучал глухо, будто из-под земли.

— Жалкий был человек. Несчастный. Много имел, да ничего своего у него не было.

— Жалкий? — врач усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Этот «жалкий» половиной страны ворочал.

Больницы строил.

А вы?

Вы здесь дрова колете, пока там все прахом идет?

Дезертир вы, ваше величество.

Сбежали с креста власти в кусты.

Спрятались за спину Бога.

Михаил поднял голову. И в этот миг врач пожалел о своих словах.

В глазах послушника, обычно смиренных и опущенных долу, полыхнула такая ледяная, такая страшная сила, что Петру Ильичу захотелось вжаться в лавку.

Это был взгляд не монаха.

Это был взгляд Хозяина, который привык, что по мановению его брови рушатся судьбы.

— Не вам судить, Петр Ильич, о тяжести креста, — произнес Михаил.

Не громко, но от этого тона в углах избы, казалось, сгустились тени.

— Идите.

Врач встал. Ноги его не слушались. Он попятился к двери, чувствуя себя мальчишкой, которого выгнал из кабинета строгий директор.

Михаил остался один. Он сидел перед остывающим супом, а на руке его краснел след от кипятка — печать живой боли на мертвой для мира плоти.

Ночь в скиту наступает рано и сразу наваливается тишиной. Только слышно, как трещат поленья в печи да ветер скребется в ставни, словно странник просится на постой.

Михаил не спал.

На грубом деревянном столе, освещенная огарком свечи, лежала газета.

Портрет «Владельца Империи» смотрел на монаха с укором.

В этой маленькой келье сейчас шла война, страшнее той, что бывает на полях сражений.

Там убивают тело, а здесь дьявол боролся за душу, используя самое сильное оружие — Добро.

— Вернись, — шептал голос в голове. Не злобный, а ласковый, разумный голос.

— Ну что ты тут забыл? Грязь месишь? А там ты мог бы... Ты только подумай, скольким ты поможешь! Больницы, храмы, сироты. Ты же можешь реки повернуть вспять. Это ли не служение? Разве Бог хочет, чтобы такая сила пропадала в тайге?

Михаил сжал край стола так, что хрустнули хрящи.

Враг бил в самое больное.

Не золотом манил, не роскошью — а гордыней благотворителя.

Быть спасителем. Быть нужным. Быть Великим.

Сердце стучало в ребрах: «Я могу. Я все еще могу».

Но Михаил помнил. Помнил тот холод, ту пустоту, что жила в нем тогда, среди мрамора и золота.

Он помнил, как этот человек с портрета, подписывая чеки на миллионы, презирал тех, кому давал деньги.

Как он строил храмы, чтобы купить себе место в Раю, но не мог заставить себя зайти внутрь и просто постоять на коленях.

Там он был богом с маленькой буквы. Одиноким, злым божком.

А здесь он был никем. Пылью.

Но в этой пыли дышал Христос.

Михаил протянул руку. Ту самую, обожженную.

Пальцы коснулись газетной бумаги. Шуршание показалось оглушительным в ночи.

Он медленно смял лист. Скомкал лицо того, гордого человека.

Скомкал свои заводы, свои счета, свое влияние.

Превратил свою прошлую жизнь в бумажный шар.

Он встал, подошел к печке и открыл заслонку. Огонь жадно лизнул бумагу. Сначала почернел край, потом пламя охватило лицо на портрете, и на секунду показалось, что оно скривилось в беззвучном крике.

Михаил смотрел, как догорает Империя.

Пепел был легким, серым. Он рассыпался, и тепло пошло по келье.

— Господи, помилуй, — выдохнул он. И перекрестился.

Спина его, всегда прямая, вдруг расслабилась, плечи опустились.

Будто он только что снял невидимую, но неподъемную корону.

Утро выдалось морозное, хрусткое. Дым из труб поднимался столбами прямо в белое небо.

Врач укладывал вещи в телегу, когда увидел Михаила.

Послушник мел двор широкой метлой.