Хорошая моя, здравствуй.

Хорошая моя, здравствуй.
Друг мой, привет

Потом.
Слово, которое обесцветило тысячи жизней.

Потом достанешь хрустальный сервиз. Потом наденешь нарядную блузку. Потом начнёшь своё дело. Пойдёшь на танцы потом. Признаешься в чувствах. Начнёшь путешествовать. Похудеешь. Придёшь в храм.

Потом…

Когда я только собирался стать священником, у нас в алтаре помогал мальчишка. Его бабушка воспитывала.

Бабушка была массажистом такого уровня, что, когда в СССР приезжал внук Форда — того самого, из автомобильной династии, — у него заклинило спину, эту бабушку самолётами-вертолётами доставляли к нему, чтобы позвоночник вправила.

В благодарность Форд подарил ей туфли.
Чёрные, лакированные, на толстой подошве.

Для того времени — что-то невероятное. В Союзе такого отродясь не видели.

И она их… ни разу не надела.

Сначала стеснялась.
Потом — некуда было.
Потом мода прошла.

Туфли пролежали 30 лет.

И уже под конец жизни она подарила их моей супруге.
Как раз тогда мода на такие модели вернулась.

Жена их надела — и они… развалились.

Понимаешь?

Вещи ветшают.
Сервизы выходят из моды.
Тело уже не танцует так, как могло бы.
Понравившаяся девушка замуж за другого выходит.
Несказанные слова уже говорить некому.

Пожалуй, только к Богу опоздать нельзя. Только если совсем не прийти.

Потому…

Если есть выбор — надеть красивую блузку или беречь,
надень.

Если есть выбор — сказать тёплые слова или промолчать,
скажи.

Позвонить, пойти, рискнуть, попросить, билет на море купить, помочь, начать жить по полной.

Сделай.

Потому что потом жизни нет.

Она — сейчас.