06.08.2026 17:59
Начиталась Зощенко.
Начиталась Зощенко.
В романе он пытается докопаться до причин своих страхов и депрессии, перебирает детские воспоминания, словно ищет среди них тот самый первый камешек, с которого всё покатилось.
И я тоже начала вспоминать.
Например, Пасху.
Май. Трава на старом кладбище уже по пояс. Солнце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует.
Я обожала этот день.
Тогда на кладбище ездили именно на Пасху. Родительский день был рабочим, поэтому вся родня собиралась в воскресенье.
Доставали крашеные яйца, куличи, кто-то наливал по рюмке, долго разговаривали, смеялись, вспоминали.
Мне казалось, что это самый настоящий семейный праздник.
Мы с двоюродными братьями и сестрами не виделись с прошлого лета и сразу убегали к реке.
С визгом неслись вниз по склону, собирали одуванчики. Но для венка нужны были самые длинные ножки, а такие росли как раз между могил.
Помню, как возвращаюсь обратно. На голове венок из одуванчиков, платье всё в траве, щеки горят после беготни.
– Мм... какой красивый венок, – говорит дядя Ваня.
И я счастлива.
Мы снова убегаем.
– Далеко не уходите, скоро домой! – кричит мама.
Но нам так интересно здесь. И совсем не страшно.
Венок на голове. Нос весь в жёлтой пыльце. Птицы поют. Взрослые разговаривают.
И только много лет спустя я поняла, какой странной эта традиция может показаться со стороны. Есть, пить, смеяться на кладбище...
Но тогда это совсем не ощущалось странным.
Наоборот. Казалось, что мы просто пришли в гости к деду. А он, наверное, рад.
Он у нас был героем. Прошёл две войны.
Мы переехали. Сейчас нас разделяют почти четыре тысячи километров. И, наверное, я уже никогда не приеду к нему на Пасху.
Но каждую весну, когда зацветают одуванчики, я почему-то снова оказываюсь там.
На голове венок. Нос в жёлтой пыльце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует.
И дед где-то совсем рядом.
В романе он пытается докопаться до причин своих страхов и депрессии, перебирает детские воспоминания, словно ищет среди них тот самый первый камешек, с которого всё покатилось.
И я тоже начала вспоминать.
Например, Пасху.
Май. Трава на старом кладбище уже по пояс. Солнце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует.
Я обожала этот день.
Тогда на кладбище ездили именно на Пасху. Родительский день был рабочим, поэтому вся родня собиралась в воскресенье.
Доставали крашеные яйца, куличи, кто-то наливал по рюмке, долго разговаривали, смеялись, вспоминали.
Мне казалось, что это самый настоящий семейный праздник.
Мы с двоюродными братьями и сестрами не виделись с прошлого лета и сразу убегали к реке.
С визгом неслись вниз по склону, собирали одуванчики. Но для венка нужны были самые длинные ножки, а такие росли как раз между могил.
Помню, как возвращаюсь обратно. На голове венок из одуванчиков, платье всё в траве, щеки горят после беготни.
– Мм... какой красивый венок, – говорит дядя Ваня.
И я счастлива.
Мы снова убегаем.
– Далеко не уходите, скоро домой! – кричит мама.
Но нам так интересно здесь. И совсем не страшно.
Венок на голове. Нос весь в жёлтой пыльце. Птицы поют. Взрослые разговаривают.
И только много лет спустя я поняла, какой странной эта традиция может показаться со стороны. Есть, пить, смеяться на кладбище...
Но тогда это совсем не ощущалось странным.
Наоборот. Казалось, что мы просто пришли в гости к деду. А он, наверное, рад.
Он у нас был героем. Прошёл две войны.
Мы переехали. Сейчас нас разделяют почти четыре тысячи километров. И, наверное, я уже никогда не приеду к нему на Пасху.
Но каждую весну, когда зацветают одуванчики, я почему-то снова оказываюсь там.
На голове венок. Нос в жёлтой пыльце. Птицы поют так громко, что кажется, кроме них больше ничего не существует.
И дед где-то совсем рядом.