Муж 7 лет увозил урожай сестре мешками: я засадила поле цветами.

Муж 7 лет увозил урожай сестре мешками: я засадила поле цветами.
Я купила двадцать пакетиков цветов в строительном супермаркете, просто сгребла с витрины всё подряд – бархатцы, циннии, лаватеру, настурцию, – и уже на кассе поняла, что в моей жизни что-то сломалось. До этого я никогда не покупала цветы для дачи.
Только картофель – по тридцать килограммов семенного, только лук-севок вёдрами, только кабачки и тыквы, которые потом всё равно не лежали в подвале и гнили уже к октябрю. А тут стояла с этими яркими пакетиками, и кассирша, женщина примерно моих лет, спросила:
‘Участок большой?’ Я кивнула. ‘Двадцать соток’. Она присвистнула и добавила, что мне понадобится ещё и газонная трава, если я собираюсь всё это засеять по-человечески. Я вернулась в торговый зал и взяла пятикилограммовый мешок газонной смеси.
Наша дача в представлении мужа всегда была не местом отдыха, а продовольственной базой для всей его родни.
Я проработала экономистом в отделе городского ЖКХ почти тридцать лет. Цифры, сметы, акты, дебиторская задолженность. На участке я отдыхала от кабинета только первые два года после покупки. Потом началось: муж решил, что раз у него есть земля, он обязан кормить всех.
Его сестра с мужем, его двоюродный брат, племянники, даже какие-то дальние родственники из райцентра, которых я видела от силы два раза в жизни, – все получали осенью сетки с картошкой, ящики с луком и банки с соленьями. Я не справлялась.
После рабочей недели, в пятницу вечером, мы выезжали на дачу, и до воскресного вечера я не разгибалась.
Муж, Виктор Семёнович, никогда не говорил, что я плохо работаю. Он просто вёз всё выращенное родственникам, и это считалось нормой. ‘У нас земля, мы должны делиться’, – повторял он, и в его голосе не было ни капли сомнения.
Он вырос в деревне, в большой семье, где общий огород кормил всех, и он искренне верил, что делает правильно.
Он не был жадным, он был, наоборот, щедрым, только вот щедрость эта почему-то всегда шла за счёт моего позвоночника. Я пыталась заговаривать с ним об этом дважды. Первый раз он просто отмахнулся: ‘Тебе полезно на воздухе’. Второй раз обиделся: ‘Ты что, против моей семьи?’ Я замолчала. Надолго. На семь лет.
Этой весной всё изменилось не вдруг. Просто к марту у меня обострился артрит – суставы на пальцах рук опухали к вечеру так, что я не могла застегнуть молнию на сапогах. Врач в районной поликлинике сказала: ‘Вам бы нагрузки снизить, мелкая моторика страдает’. Я кивнула и подумала: мелкая моторика – это как раз перебирать картофельные клубни перед посадкой, резать их на глазки, высаживать в лунки.
Четыре дня только на посадку. Две тысячи лунок. Я считала. Я вообще люблю считать. Двадцать соток, из которых восемнадцать – под картофель. Десять соток под ранний, восемь под поздний. Урожай – примерно шестьсот килограммов в нормальный год. Из них двести пятьдесят уходило сестре мужа, Галине Петровне, ещё сто двадцать – брату в райцентр, семьдесят – племяннице на зиму, остальное спускали в подвал и потом ели до февраля, пока остатки не начинали прорастать.
Я села в конце марта за кухонный стол, достала калькулятор и старый блокнот в клетку, куда обычно записывала дачные расходы. В левом столбце выписала всех, кто получал картофель, в правом – примерный вес. Получилось, что я ежегодно выращивала почти четыреста килограммов чужим людям. Людям, которые ни разу не приехали помочь с прополкой.
Даже спасибо по телефону говорили через раз. Галя могла позвонить и сказать: ‘В этом году у вас картошка мелковатая, в прошлом лучше была’. Я молчала в трубку, потому что муж стоял рядом и смотрел на меня с выражением ‘не вздумай ответить грубо’.
И вот в апреле я посмотрела на этот блокнот и поняла – больше не могу.
План созрел к середине апреля. Я не стала ни с кем советоваться, потому что советчиков в моём окружении было ровно двое: муж и его сестра, а их мнение я знала заранее. Я просто позвонила в местный питомник и заказала саженцы многолетников.