работал военным врачом.

работал военным врачом. После войны он с бабушкой переехал в г. Москву, умер около 1949 г. Бабушка умерла там же в 1956 г.
Оттуда по приказу райкома, по партийной линии, маму направили в Белебеевский район. Мама работала председателем с/С в дер. Веровка (деревня и сейчас живёт). Жили мы пока в пустующем доме. В 1943 г., ближе к весне, после освобождения Сталинграда сестре Кларе пришла повестка из военкомата. Людей тогда отправляли на раскопки Сталинграда. Город же после битвы был завален. Помню, как мама искала после отъезда Клары другое жильё. Мы стали жить в доме, в комнате, а другую комнату занимала женщина, жена фронтовика, с двумя мальчишками меня постарше. Они тоже были из эвакуированных. Эта женщина меня подкармливала хлебом. Мы, дети, своих мам почти не видели, были всё время одни. Помню, как бегали с ребятами на гороховое поле, где рос горох. Смолу еловую жевали, чтобы меньше хотелось есть. Помню, как я всё время хотела есть. Сытый голодного не разумеет. Игрушек не было. Но помню, как с детьми резали и рвали на мелкие кусочки бумажки.
Клара вернулась к нам через 3 месяца, летом, досрочно и с малярией. С ней вернулась еще одна девушка. Это тяжелая болезнь. Она долго болела, потому что из лекарств был только хинин, а других и не было. Еда была скудной – молотая крупа да чёрный хлеб. Голод – не тётка, пирожка не поднесёт. Помню, как старшая сестра лежала на русской печке, её очень трясло. Мы её укрывали одеялом, а её лихорадило. У Клары воспоминания о войне были очень печальные.

Мы вернулись втроем в Ленинград в августе 1944 г. Нашу квартиру во время блокады занял военный врач с женой и тёщей (очень скверная женщина по отношению к маме). Он раньше мамы узнал о том, что наш папа погиб, и женщине с 2-мя детьми с ним не совладать. Нас не пустили домой. В начале мы жили у одних наших знакомых в комнате 11 кв м, потом – у других, в комнате 16 кв м. Мама спала на столе, а я с сестрой – под столом. Маму не пускали в свою квартиру. Почему? Да женщина одна, без мужа (мы еще не знали, что папа погиб), с двумя детьми. Несправедливость! Всё-таки наконец нам освободили в нашей квартире одну комнату, там мы и жили очень много лет. Кто-то маме в этом деле помог, и нам вернули комнату. Из громоздкой мебели в комнате остались: зеркальный шкаф, письменный папин стол, кресло-качалка, буфет на резных ножках, рояль, кровать и большая перина (они спрятали в пустой буфет, похоже, что не успели забрать). Мы с Кларой играли на родительском рояле. Маму мы видели только в выходной день. Она утром уходила на работу, а мы ещё спали, вечером она возвращалась, мы уже спали. Она не смогла устроиться вновь на партийную работу, т.к. надо было отучиться на 6-тимес. курсах, чтобы преподавать. Но нас надо было кормить, одевать, учить. Поэтому мама работала на фабрике, завхозом в роддоме, потом – в детской поликлинике, ещё где-то, чтобы только прокормить семью. Так мама потеряла профессию. Мама вновь начинала с ложки, чашки... Мы очень трудно и бедно жили. Помогали друг другу, как могли. Мама была очень умная, практичная, мудрая, собранным человеком. В доме её очень уважали и называли «домом советов». Если решали какой-то спорный вопрос, то люди так и говорили: «Как Софья Ильинична скажет, так и сделаем». Помню момент: пришла соседка и сказала: «Софья Ильинична, Ваш ковёр висит на улице». Мама отказалась идти забирать свой ковёр. Я потом стала понимать, как мама страдала, мучалась, но она не показывала. Мне рассказывали, как в 6 лет я мыла окно на 4-м этаже (я же видела, как мама делала). Люди меня увидели и боялись кричать, чтобы меня не спугнуть, но всё обошлось, слава Богу.
Мы получили 3-хкомнатнюю квартиру в новом доме на Светлановском пр. только в 1975 г. Тогда этот район Ленинграда только застраивался.