21.05.2026 08:31
ПРОСТИЛ БРАТА Помню, как сейчас. Сидит на кушетке Володя. Здоровый мужик, косая сажень в плечах, а сгорбился, словно ста
ПРОСТИЛ БРАТА
Помню, как сейчас. Сидит на кушетке Володя. Здоровый мужик, косая сажень в плечах, а сгорбился, словно старик, и всё грудь левой рукой трет.
— Семёновна, — говорит глухо. — Дай капель. Давит тут.
А я слушаю сердце: стучит ровно, как трактор. Не в теле болело. Там душа кричала.
Началось лет тридцать назад. Вовка и Димка, два брата, из армии в наше Заречье вернулись. Родителей рано схоронили, остались одни. Изба родительская крепкая ждала.
Любо-дорого было смотреть: оба статные, работящие. На ферму устроились, каждую копейку в дом. Забор поправили, крышу перекрыли. Вишню у калитки посадили — одну на двоих. Мечтали: женятся, детишки побегут, а они душа в душу рядышком.
Но судьба свои узоры плетёт.
Приехала Даша. Волосы русые, ямочки на щеках, глаза — незабудки. И оба брата в неё как в омут ухнули.
Димка, младший, любил тихо: спозаранку траву у её двора выкосит, воды наносит, землянику в кепке принесёт и уйдёт. А Володя — горячий, нахрапом брал, с гитарой под окном. Женское сердце на звонкое откликнулось. Выбрала Дашу Володю.
Ох, что тогда началось… Димка в один день потемнел, словно свечу в нём задули.
Свадьбу гуляли — вся деревня пела. Только Димки за столом не было. Видела я, как они у поленницы стояли. Володя счастливый, цветок в петлице. Димка бледный, губы сжал.
— Дим, брось, — Володя за плечо тронул. — Жить вместе будем. Дом большой.
А Димка руку скинул:
— Мне в нём места нет. Живите.
Наутро сел на рейсовый автобус с вещмешком — и всё. Как в воду канул.
Потекли годы. Даша с Володей хозяйство справное завели, детишки пошли. Но я-то видела: счастья там на донышке. Володя работал как проклятый, всё кому-то что-то доказывал. А вечерами выйдет на крыльцо, закурит и смотрит на ту дорогу, куда Димка уехал. Даша винила себя, приходила ко мне в медпункт плакать.
Дошли слухи: живет Димка на Севере, на лесозаготовках. Один, ни жены, ни детей. И про деревню слышать не хочет.
А вишня, что братья вместе сажали, раскололась от молнии. Одна половина засохла, вторая выжила. Так и жизнь Володи: вроде цветёт, а рана на виду.
И вот, милые мои, наступил тот день. Конец октября. Дождик сеет. Я в медпункте собиралась к соседям. Вдруг дверь скрипнула.
Входит мужик. В старой куртке, шапка надвинута. Снял — волосы с проседью, лицо морщинами изрезано. Глаза поднимает, а у меня сердце в пятки.
— Димочка… Господи…
А он улыбнулся виновато:
— Здравствуй, Валентина Семёновна. Живой Вовка?
— Живой, живой! Дома он.
Димка развернулся и пошёл к родному двору. А я следом, за соседский забор встала, боюсь дышать.
Володя во дворе чурбаки колол. Поднял топор — и замер. Увидел.
Тишина повисла. Слышно, как капли с крыши падают.
Володя топор выронил. Шагнул. Руки трясутся.
Димка калитку толкнул. Вошёл.
Стоят два седых мужика. Тридцать лет между ними — как пропасть.
— Димка… — выдохнул Володя хрипло. Шагнул, ноги подкашиваются. И не руку для пожатия — сразу брата в охапку сгрёб.
Обнялись, неуклюже, по-мужски, похлопывая по спинам, словно выбивая тридцать лет разлуки. Молча. Только кадык у Володи дёргается.
Даша из окна увидела. Вышла. Прислонилась к стеклу, закрыла глаза — и видно, как с души камень свалился.
Я за забором плачу вместе с ними. А на душе светло.
Вечером позвали меня в дом. Чайник шумит, Даша стол накрыла. Сидят Вова и Дима рядышком, плечо к плечу, как в молодости. В глазах у Володи пропала та страшная пустота, словно свет зажгли.
А Даша говорит:
— Ты, Дима, по чужим углам не мыкайся. Оставайся.
Володя подхватил:
— Горница пустует.
Димка улыбнулся:
— Спасибо, родные. Но у каждого свой порог должен быть. Шёл мимо дома бабы Веры — пустует изба, окна заколочены. Её выкуплю. Рядом будем, через дорогу.
Володя засиял:
— Я тебе печь сам переложу! Крышу поправим.
Даша:
— А я занавески сошью, рассаду посадим.
Посмотрел на неё Димка — без зла. Словно мост через пропасть построили.
Сколько же лет мы теряем, блуждая в обидах, как в тёмном лесу! А ведь нет ничего важнее родной крови.
Помню, как сейчас. Сидит на кушетке Володя. Здоровый мужик, косая сажень в плечах, а сгорбился, словно старик, и всё грудь левой рукой трет.
— Семёновна, — говорит глухо. — Дай капель. Давит тут.
А я слушаю сердце: стучит ровно, как трактор. Не в теле болело. Там душа кричала.
Началось лет тридцать назад. Вовка и Димка, два брата, из армии в наше Заречье вернулись. Родителей рано схоронили, остались одни. Изба родительская крепкая ждала.
Любо-дорого было смотреть: оба статные, работящие. На ферму устроились, каждую копейку в дом. Забор поправили, крышу перекрыли. Вишню у калитки посадили — одну на двоих. Мечтали: женятся, детишки побегут, а они душа в душу рядышком.
Но судьба свои узоры плетёт.
Приехала Даша. Волосы русые, ямочки на щеках, глаза — незабудки. И оба брата в неё как в омут ухнули.
Димка, младший, любил тихо: спозаранку траву у её двора выкосит, воды наносит, землянику в кепке принесёт и уйдёт. А Володя — горячий, нахрапом брал, с гитарой под окном. Женское сердце на звонкое откликнулось. Выбрала Дашу Володю.
Ох, что тогда началось… Димка в один день потемнел, словно свечу в нём задули.
Свадьбу гуляли — вся деревня пела. Только Димки за столом не было. Видела я, как они у поленницы стояли. Володя счастливый, цветок в петлице. Димка бледный, губы сжал.
— Дим, брось, — Володя за плечо тронул. — Жить вместе будем. Дом большой.
А Димка руку скинул:
— Мне в нём места нет. Живите.
Наутро сел на рейсовый автобус с вещмешком — и всё. Как в воду канул.
Потекли годы. Даша с Володей хозяйство справное завели, детишки пошли. Но я-то видела: счастья там на донышке. Володя работал как проклятый, всё кому-то что-то доказывал. А вечерами выйдет на крыльцо, закурит и смотрит на ту дорогу, куда Димка уехал. Даша винила себя, приходила ко мне в медпункт плакать.
Дошли слухи: живет Димка на Севере, на лесозаготовках. Один, ни жены, ни детей. И про деревню слышать не хочет.
А вишня, что братья вместе сажали, раскололась от молнии. Одна половина засохла, вторая выжила. Так и жизнь Володи: вроде цветёт, а рана на виду.
И вот, милые мои, наступил тот день. Конец октября. Дождик сеет. Я в медпункте собиралась к соседям. Вдруг дверь скрипнула.
Входит мужик. В старой куртке, шапка надвинута. Снял — волосы с проседью, лицо морщинами изрезано. Глаза поднимает, а у меня сердце в пятки.
— Димочка… Господи…
А он улыбнулся виновато:
— Здравствуй, Валентина Семёновна. Живой Вовка?
— Живой, живой! Дома он.
Димка развернулся и пошёл к родному двору. А я следом, за соседский забор встала, боюсь дышать.
Володя во дворе чурбаки колол. Поднял топор — и замер. Увидел.
Тишина повисла. Слышно, как капли с крыши падают.
Володя топор выронил. Шагнул. Руки трясутся.
Димка калитку толкнул. Вошёл.
Стоят два седых мужика. Тридцать лет между ними — как пропасть.
— Димка… — выдохнул Володя хрипло. Шагнул, ноги подкашиваются. И не руку для пожатия — сразу брата в охапку сгрёб.
Обнялись, неуклюже, по-мужски, похлопывая по спинам, словно выбивая тридцать лет разлуки. Молча. Только кадык у Володи дёргается.
Даша из окна увидела. Вышла. Прислонилась к стеклу, закрыла глаза — и видно, как с души камень свалился.
Я за забором плачу вместе с ними. А на душе светло.
Вечером позвали меня в дом. Чайник шумит, Даша стол накрыла. Сидят Вова и Дима рядышком, плечо к плечу, как в молодости. В глазах у Володи пропала та страшная пустота, словно свет зажгли.
А Даша говорит:
— Ты, Дима, по чужим углам не мыкайся. Оставайся.
Володя подхватил:
— Горница пустует.
Димка улыбнулся:
— Спасибо, родные. Но у каждого свой порог должен быть. Шёл мимо дома бабы Веры — пустует изба, окна заколочены. Её выкуплю. Рядом будем, через дорогу.
Володя засиял:
— Я тебе печь сам переложу! Крышу поправим.
Даша:
— А я занавески сошью, рассаду посадим.
Посмотрел на неё Димка — без зла. Словно мост через пропасть построили.
Сколько же лет мы теряем, блуждая в обидах, как в тёмном лесу! А ведь нет ничего важнее родной крови.